Притчи. Ведический поток - Сергей Александрович Кукушкин

и диспуты были заброшены. Теперь молитвы и проповеди сменились стихами и музыкой, притеснения плоти — песнями и плясками.

Джалалиддин в любой момент, даже самый неподходящий, мог неожиданно для себя начать танцевать и декламировать стихи, которые струились из него.

Однажды, проходя по базару, он услышал тонкий мелодичный перезвон. То били молоточки золотых дел мастеров. От этого ритмичного малинового перезвона родилась тихая радость, она ширилась и росла, пока не захватила его всего без остатка. Он остановился, прислушиваясь. Рука потянулась к подолу, другая взлетела вверх. Он сделал шаг, склонил голову к правому плечу и медленно, а потом все быстрее и быстрее, закружился в пляске посреди пыльной многолюдной улицы, а из уст его полились стихи:

Эй, листок, расскажи, где ты силу нашел,

как ты ветку прорвал,

из тюрьмы своей вышел на свет?!

Расскажи, расскажи, чтоб мы тоже могли

из тюрьмы своей выйти на свет!

Эй, кипарис, ты растешь из земли,

но как гордо ты вскинулся ввысь!

Кто тебя научил, кто тебе показал?

Научи ты и нас, как ты тянешься ввысь!

Золотых дел мастер Саляхаддин был другом поэта. Когда он увидел кружившегося в пляске Джалалиддина, он понял, что именно звон их молоточков, доносившийся из мастерской, привел поэта в экстаз!

— Бейте! Бейте сильнее! — приказал мастер Саляхаддин. Ноги сами подняли старого мастера и понесли на улицу: «Бейте! Не останавливайтесь! Бейте!» Они закружились вместе, в одном ритме, с одним и тем же самозабвением, с чувством полного слияния с миром. Стихи рождались сами собой:

Эй, бутон, весь окрасившись в кровь, вышел ты из себя!

Расскажи нам, бутон, что такое любовь?

Из себя выходить научи!

Саляхаддин был стар. Не в силах продолжать пляску, он вскоре остановился с поклоном и попросил прощения у поэта за свою немощь.

Тот обнял его за плечи, поцеловал, и продолжал плясать один, читая:

Забил родник неистощимых кладов.

Из мастерской, где золото куют.

Как смысл велик, как ясен лик!

Как сердце счастливо, как радо!

В тот же вечер Саляхаддин, подарив свою мастерскую общине, ушел вместе с поэтом, чтобы больше не расставаться с ним до самой своей смерти.

Десять лет поэт был неразлучен с Саляхаддином. Он увековечил его имя более, чем в семидесяти газелях. Старый мастер вышел из народа. Он был воплощением его здравого смысла и чуткости к Истине.

Однажды, собрав своих друзей и последователей, Джалалиддин сказал:

— Быть шейхом не по мне. Отныне и впредь слушайтесь Саляхаддина, следуйте за ним.

К вельможам и эмирам поэт не благоволил, но охотно беседовал с их женами. Жена вельможи Эминеддина Микаэла собирала по вечерам женщин, которые, к ужасу правоверных улемов, плясали, пели, слушали стихи поэта, осыпали его розами. Среди этих женщин была и царевна Гумедж-Хатун, дочь султана Гияседдина и грузинской царевны Тамар. Когда ей пришлось отправиться к мужу во вторую столицу державы город Кайсери, Гумедж-Хатун заказала портрет Джалалиддина, чтобы, когда невыносима станет разлука, она могла видеть его лицо. Выполнить заказ царевна поручила выдающемуся художнику. «Что ж, прекрасно, если у него получится» — сказал Джалалиддин.

Двадцать холстов нарисовал художник. И все, по его мнению, были неудачными. Слезы отчаяния появились у него на глазах. Джалалиддин утешил его стихами:

Если б себя мне увидеть! Но нет!

Смешение красок дает белый свет!

Дух мой не знает покоя.

Но как я спокоен в душе.

Море во мне потонуло, но чудо!

Бескрайнее море во мне…

Одна из учениц поэта стала даже настоятельницей женской дервишской обители в городе Токате.

Защищенный народной любовью, Джалалиддин мог теперь даже в лицо султанам говорить то, что думал.

Когда к нему в медресе пожаловал в сопровождении свиты султан Иззеддин Кей Кавус II, поэт усадил гостей и, как ни в чем не бывало, продолжал беседовать с друзьями.

Просидев какое-то время среди плотников, цирюльников, кожевенных дел мастеров, султан почувствовал себя униженным и произнес:

— Да соблаговолит его святейшество осчастливить нас наставлением своим!

— Какое я могу дать тебе наставление? — ответил поэт.

— Тебе положено быть пастырем, а ты обратился в волка. Тебе доверено охранять, а ты обратился к грабежу. Бог сделал тебя султаном, а ты поступаешь по наущению дьявола!

Султан вел борьбу со своим братом. Отповедь поэта означала, что город, братство ахов, ремесленники были против него. И действительно, вскоре участь Иззеддина была решена. На трон сел его брат.

Слово Джалалиддина стало деянием. Он говорил: «Я превращаю глину в жемчуга и бубны музыкантов наполняю златом. Всех жаждущих пою вином, иссохшие поля нектаром орошаю. Всю землю превращаю в рай, на трон султанский страждущих сажаю и воздвигаю помосты из тысяч виселиц».

Он сложил тысячи стихов. Его слово проникало до самых далеких окраин мира. И со всех концов — из Бухары и Тебриза, Каира и Йемена, Дамасска и Кордовы — потянулись к нему люди, как к светочу, озарившему кромешную ночь монгольского ига и дикости крестоносцев.

Он стал народным поэтом и поэтом всего человечества. Его стихи переведены почти на все языки мира.

Дело его жизни было завершено.

Тело, почти семьдесят лет не знавшее отдыха, уже плохо слушалось его. Несколько дней Джалалиддин Руми уже не вставал.

В среду утром горожане проснулись от глухого раскатистого гула. Дома заходили ходуном. Люди в панике выбежали во дворы, на улицы. Днем последовало еще два подземных толчка. Кое-где обвалились дувалы, в кварталах бедноты погибли люди.

Вечером шесть старейшин ахи пришли проведать больного; люди мастеровые, практичные явились не без тайной мысли. Давно уверовали они, что поэту ведомо все происходящее на небе, на земле и под землей, и хотели узнать, чего ожидать от землетрясения, на что надеяться и как быть.

Джалалиддин понял их, поблагодарив за пожелания здоровья, и сказал, медленно переводя дыхание:

— Трясения земли не страшитесь! Несчастная земля наша требует жирного куска. — Он улыбнулся и приложил ладони к своей впалой груди. — Надо предать его земле. И она успокоится…

В тот день, когда умру, вы не заламывайте руки.

Не плачьте, не твердите о разлуке!

То не разлуки, а свиданья день.

Светило закатилось, но взойдет.

Зерно упало в землю — прорастет!

На рассвете город огласился воплями глашатаев: «Сал-я-я!.. Сал-я-я! Сал-я-я!» Во многих домах, караван