Нет имени тебе… - Елена Радецкая

– Если бы я могла вспомнить, что произойдет завтра или хотя бы через месяц, я бы доказала тебе, что знаю будущее. Но я понятия не имею, что именно случилось в шестьдесят втором году. Кроме отмены крепостного права, разумеется, но это уже дело прошлое. Мои пророчества долговременные. А если ты думаешь, что такое можно сочинить, то я гениальный сочинитель, Жюль Верн мне в подметки не годится.

Господи, он не знает, кто такой Жюль Верн!

От вина у меня голова не замутняется, а проясняется, но внезапно я чувствую страшную усталость и сонливость. На сей раз я лежу в рубашке, плотно прильнув к его спине, ягодицам, ногам, кажется, плотнее обтекает только вода. Оказывается, такой контакт – тоже проникновение, глубокое и лечебное. Я все время его хочу, а сейчас особенно, но в настоящий момент желание мое не сексуальное. Я исцеляюсь, я готова пролежать так много часов, всю жизнь. Словно чувствуя это, он не шевелится. Тела наши не напряжены. Я уверена, между людьми, настолько совместимыми, созданными друг для друга, полная взаимность ощущений. Но может быть, это не так? Я боюсь, что в наших отношениях наступил новый этап и вряд ли можно вернуться к ослепительному безумству первых дней. Ужасно, что все завязано на прошлом и будущем.

Время – невидимка, неуловимое, неразличимое, опасное и самое таинственное из всего, что есть в мире. Сейчас проходит быстрее, чем произнесешь это слово. Хочет ли он меня сейчас так же, как я его? Хочет ли он меня вообще?

34

Проснулись мы одновременно и почти в той же позе, что и заснули. Наверное, было часа четыре утра, потому что в это время начинают подавать голоса птицы. Я не двигалась, но, может, какой-то мускул, какая-то жилочка во мне дрогнула, и он повернулся. Наше дыхание смешалось, тела переплелись, слились наши стоны и мычание.

Терпеливо, словно в замедленной съемке, глубоко дыша, поднимались мы выше и выше. Желание было ярким, сильным, но спешки не было, не было безумного порыва, который бросает друг друга в объятия, заставляет, путаясь в рукавах, воротах и штанинах, рвать с себя одежду, чтоб успеть до того, как все существо разорвет ослепительная молния. Появилось что-то новое, не то ли, чего я боялась, что грозило превращением праздника в обыденность?

Как тонко чувствует Катерина оттенки наших отношений, что-то вызывающее в выражении ее лица, движения размашистее, чем обычно, как темная птица летает по кухне. Или на наших лицах все написано? Сейчас Дмитрий уедет в город (мы это так называем, потому что и впрямь живем здесь, как на даче), а я останусь. Не хочу, чтобы он уходил. Обнимаю его, копошусь носом в его усах. Мне кажется, что наши запахи смешались. От него пахнет мной, а от меня – им. И снова обоюдное желание, торопливое, лишь бы удовлетворить, вздохи, хрипы, хотя и без суетливости, но для результата, а не ради процесса.

Сижу на постели потерянная, собираю свои одежки.

– Я знаю, чем я тебя привязала. Постелью. Тело правит бал.

Говорю обреченно, даже с упреком, и сама не знаю, верю или нет в сказанное, однако получаю то, что подсознательно хотела. Разуверения происходят в объятиях, где так удобно, спокойно, надежно.

– Господи, как же я устала!.. – Это крик души. Иногда мне кажется, что я живу лет сто или двести.

Я витаю в облаках, иногда они белоснежные с розовым отливом, перистые, иногда плотные предгрозовые, с фиолетовым подпалом и бурой бахромой, а самые ненавистные – ватные, цвета грязных белых застиранных простыней. По большей части я счастлива в своем нынешнем, замкнутом забором зеленом мире, в заросшем травой саду, но иногда хочется выскочить за калитку и бежать до полного изнеможения, не разбирая дороги.

А Митя готовит наш отъезд, получает какие-то документы, чтобы, поженившись, мы могли сразу же уехать.

Он прямо не говорит, верит ли мне, он сформулировал свое отношение так: «верю своему сердцу». Он верит в то, что «мы будем жить одним сердцем и одним разумом». Вечером он лежит на постели, а я сижу у него в ногах и рассказываю об атомной бомбе, лагерях смерти, гражданских войнах и новых болезнях, об освоении целины и космоса, об НЛО, океанских судах и самолетах, которые за считаные часы переносят человека с континента на континент, о кино, телевидении, о чудесных фильмах из жизни животных.

Он говорит: «Моя Шахеризада!» И кое-что посущественнее: «Не знаю, как все это осознать, но, по крайней мере, тебя я теперь понимаю гораздо лучше».

Он спрашивает:

– Знаешь ли ты стихотворение Пушкина «Муза», там есть такие строки: «С утра до вечера в немой тени дубрав прилежно я внимал урокам девы юной». А ведь это о нас.

– Я с детства знаю все стихи о музах. Но больше всего мне нравится такое, хулиганское:

– Здравствуй, Муза! Хочешь финик?Или рюмку марсалы?Я сегодня именинник…Что глядишь во все углы?

– Прочти дальше.

Я выпускаю пару строф и читаю:

– Подари мне час беспечный!Будет время – все уснем.Пусть волною быстротечнойХлещет в сердце день за днем.

Перед меркнущим каминомЛирой вмиг спугнем тоску!Хочешь хлеба с маргарином?Хочешь рюмку коньяку?

И улыбка молодаяЗагорелась мне в ответ:«Голова твоя седая,А глазам – шестнадцать лет!»

Ему понравилось, повторяет: «Здравствуй, Муза! Хочешь финик?..»

Он лежит рядом. Какое счастье! Только касаясь его, я спокойна. Как только кончится пост, мы обвенчаемся и уедем. Мы плывем во времени в объятиях друг друга.

Утром проснулась – его нет. В панике выглянула в окно, заметалась по комнате в поисках одежды, выскочила, как ошпаренная, в кухню, потом взлетела на голубятню… Слава Богу! Митя здесь.

Сказать ему, что я переживаю? Он здесь, со мной, а я по-прежнему ищу его! Во сне и наяву. Ночью просыпаюсь, как от толчка, и, если наши тела не соприкасаются, судорожно шарю рукой по постели. Сегодня он весь день дома. Если я не вижу его полчаса, то испытываю тревогу, подхожу, нюхаю его белье и халат.

Меня бы силой никто не заставил выйти без Мити в город, одна мысль, что я могу оказаться в каком-то злосчастном месте, откуда перенесусь в свое время, меня ужасает. Одна, без него. А хочу ли я с ним перенестись в свой Петербург, под завязку набитый автомобилями, бутиками и винотеками, ресторанами и бомжами, копающимися в помойках? С ним – куда угодно, только в моем Петербурге он уже не сможет заниматься любимым делом, потому что наука ушла вперед и геоорнитологические атласы уже, наверняка, кто-то составил. Он не будет там счастлив.

Митя предлагает куда-нибудь поехать, а я говорю:

– Никуда не хочу. Когда Катерина уйдет, давай устроим пикник в саду.