Выскочка из отморозков - Эльмира Нетесова

Полно людей было в то время. Нашего как зашвырнуло, до самого госпиталя, пока глаза не промыл, ничего не видел. Весь в крови, в грязи, в пылище, ребята боялись, что не выживет он. Но повезло. В госпитале из него осколки всю ночь тянули. А потом здесь, у меня, восемь вытащили. Мелкие, но очень острые, опасные. Так я все не верил, что не осталось в нем железа. На голове, на животе и шее много шрамов. Да и сам рыжик изменился. Разучился смеяться и заикаться стал. Особо когда злился, не поймешь что говорит. А уж какой веселый парень был, солнечный, добрый; все война отняла, седым его сделала. Дома не враз признали.

— А невеста к нему вернулась?

— Заявилась. Да он ее видеть не схотел. Закрыл дверь прямо перед носом девки и сказал ей, что схоронил любовь свою в Чечне. И теперь об ней вспоминать не хочет. Так вот Пал Палыч все мне просказал про жизнь солдатскую на войне. Не приведись такое испытать никому больше. Будь она проклята, эта война! Слаб тот правитель, что не умеет ее остановить. Война отбирает у всех единое, самое дорогое — жизнь. Победа иль погром не стоят и капли крови. Я за свой век много чего испытал и видел. Но ни одно горе не сравнится с войной. А потому сказываю, что и тебя мамка родила для жизни, Зачем надо от ей в погибель соваться? Иль ты дурней всех?

— Дед! Пока я буду учиться, война закончится!

— Дурак! В Чечне она долгой будет. Все, кто там побывал, так сказывают. А ты не умнее обожженных. Им, видавшим все своими глазами, многое понятней, чем нам.

— Не обязательно в Чечню меня пошлют.

— Совсем мозгов нету. У нас же как генералов делают теперь? Продыши Афганистан, потом Чечню! Если у тебя еще остался в запасе порох — сунут в Абхазию. Коль и оттуда вернулся — пихнут в Югославию, ежли и снова на своих ногах воротился — тогда уж прямой путь в генералы! Без того не видать на погонах ни звезды, ни лычки! И одно знай! Быстрей, чем получишь звезду, можешь потерять голову, а без нее тебе уже никакое звание не надо. Вон как Пал Палыч! Его мать попросила луку с грядки нарезать, он подошел и в голос взвыл. Грядка могилой показалась. До вечера еле выходили человека. Не все пережитое он про- сказал, что-то в заначке оставил. Оно болит…

Борька шел на деляну задумавшись. Что и говорить, рассказы Данилы оставили свой след в душе, и парнишка всерьез заколебался в выборе. Но стал вопрос: «А куда податься?»

В лес, как советовал Герасим, Борька сразу не захотел. Работы прорва, а зарплата — вслух сказать стыдно. Вкалывай хоть сутками, прожить на заработок невозможно. Борис лишь неделю понаблюдал за Данилой и сказал себе: «Что угодно, куда угодно, но не в лес. Это не мое!»

— Сто лет, сто зим! Что забыл нас? — услышал внезапно и увидел Беркута, шагнувшего навстречу.

— В последний раз пришел к вам. Скоро уеду домой, насовсем…

— Выходит, проститься решил? К своим линяешь? Оно верно! Сколько ни летает птица, а возвращается в свое гнездо. От него ей никуда ни деться! Так ведь? Хороший ты пацан, да поздно поняли мы друг друга. Покорефанить не пришлось. А жаль… Я не темню, — сказал Беркут, заметив кривую усмешку. — А мы вот амнистию ждем. Если верно, что говорят о ней, значит, скоро на волю выйду. Задышу человеком. Ты-то пашешь где-нибудь?

— Пока нет. Но собираюсь. Присматриваюсь, куда податься.

— Имеешь на примете кормушку? — подошел Беркут поближе.

— Еще не выбрал…

— Ты сам чего хочешь? Огребать бабки лежа на боку иль подшевелясь срывать баксы пачками?

— Последнее лучше, но где такая лафа обломается?

— Держись нас — не пропадешь! — подморгнул Беркут.

— Нет! В «малину» не пойду!

— А мы и не зовем. Сами без нее дышим кто как может, зато никто не заложит, не отомстит по выходу пером в спину. Уж коль попал в зону — сам прокололся, винить некого. Но главное, наваром ни с кем делиться не надо, что поимел, все твое.

— Тогда чего мне держаться вас? — не понял Борис.

— Ну у нас тоже имеется пахота. Я ведь уже не вернусь в фарт. Кентыш имеется. Вот заберу его из приюта, станем дома бабки заколачивать. И никто нам не помеха.

— А что ты умеешь?

— Лучше от обратного спроси — чего не умею? Потому что мои умения три дня перечислять надо.

— Как же в зону попал, если все могешь?

— На зону даже паханы влетают. Но срока заканчиваются. Нет того фартового, чтобы в ходке не побывал. Зоны, они отметины судьбы. Нынче я здесь, а завтра на воле. В начальниках кайфую. Хочешь ко мне намылиться?

— А куда?

— Ну, к примеру, на бензоколонку. В этот раз штук пять отбашляю. На каждой своя забегаловка или кабак, там свои люди нужны. Опять же ремонтный цех, мойка. И нигде без смотрящего не обойтись. Он должен следить, чтоб бабки не в один карман попадали. Вот и все его заботы. Чем выше доход, тем больше имеет смотрящий. Дошло?

— А что там воруют?

— Все! Если фраера подобрались хреновые, полный прогар обеспечен и порядка на пахоте не жди. Всяк себе тянуть станет. Потому берут знакомых. А что с чужого, какой спрос?

— Сколько ж платишь смотрящему?

— Может, барменом иль оператором тебя поставлю. На навар не обожму! Это точно.

— Ну, если я устроюсь раньше, чем ты выйдешь, уже не приду к тебе. Не хочу бегать.

— Ладно, дай свой адресок. А еще лучше телефон. Так, лады, запомнил! — Взял бумажку с номером телефона и пошел к Седому.

Борис обмерил штабели, записал их в тетрадь деда Данилы и, помахав рукой зэкам и охране, повернул обратно в зимовье.

Через три дня Борька вернулся в город.

Дома ничего не изменилось. Вот только мать, неожиданно для Герасима и Борьки, решила забрать из деревни Степановну.

—' Это было бы здорово! — обрадовался парень.

— Успокойтесь! Уверен, что мать откажется. Там у нее хозяйство. Мать никогда его не отдаст и не продаст. Да и

огород, чулан, сам дом! Во все это не одна жизнь вложена. Не поедет она ни к кому.

— Гера, ты помоги мне уговорить ее. Пора матери жить в нормальных условиях, а не мучиться, как все бездетные старики.

— Наша не поедет. Да и навещаем, не бросили. Помогаем ей, чего ты вдруг взвилась? — успокаивал Наталью Герасим. Но она слушать никого не хотела.

— Знаешь, у нас на работе Алевтина есть. Ну, как тебе сказать, я никогда не дружила и не враждовала с ней. Знали мы все, что она со своим мужем давно развелась. Сволочной он у нее человек был, жадный, занудливый, прохвост и прощелыга. И хотя зарабатывал неплохо, Алевтине никогда не давал денег. Она ребенка сама вырастила и выучила. Свою судьбу так и не устроила. Хотя женщина — глянуть любо. И характер, и руки — золото. А вот бабьего счастья нет. Не повезло ей. Так вчера услышала, что наша Алла забрала из деревни свою свекровь. Насовсем к себе перевезла. Мы поначалу ушам не поверили. Ведь та старуха вырастила сына негодяем. Зачем же ее к себе брать? Ну и подумали, что Алла хочет с мужем помириться через свекровь. Да хрен там! Она и не думала. Просто пожалела старую. Лечит, кормит, моет. Та за какую-то неделю ожила. Аллу дочкой зовет. Когда та была замужем за сыном, она ее никак не звала. А теперь вспомнила! И главное, сын ей позвонил, она его так выругала. И запретила не только приходить, а и звонить. Алла теперь ее матерью зовет, и сдружились они. Жаль, что поздно, зато живут душа в душу, как родные. И уже никуда друг от друга, а нам чего своей бояться? Пусть переезжает! — настаивала Наталья. — Герасим! Ты сын! Поезжай, уговори!

— А вдруг не уживетесь? Как тогда?

— Уживемся! Знаешь, женщины на работе всякий раз прикалываются, вот, мол, смотри, как к свекрови относишься, такая доля у самой будет на старости и мужику уважать тебя не за что! Давай заберем, постарайся уговорить.

Герасим поехал в деревню. А Борису позвонил Беркут.

— Ты еще не забыл нас? А я уже на воле! По амнистии. Сработало, что я теперь отец! Вот хазу подыщу и похиляю за сыном. Погоди влезать в пахоту. Я тебя к себе возьму.

Слышь, Борька! Все будет на мази. Я не обожму и не обижу. Как ты? Подождешь?

— Хорошо!

— Скоро позвоню тебе! — пообещал коротко.

Борис забыл о том разговоре. Герасим на следующий день вернулся из деревни и объявил, что мать решила пожить у себя до весны, а там продать все хозяйство и переехать в город, К кому из сыновей приедет, пока не решила. Об одном просила — забрать, в город хоть одну корову и кур, чтоб ей, Степановне, совсем без дела не остаться.