Перстенёк с бирюзой - Лариса Шубникова

Договорить-то не дали: подошел тот самый в чернючем кафтане и поклонился:

– Здрав будь, Вадим, – глянул на Настю: взгляд цепкий, тягучий.

– И тебе здравия, Илья, – Норов руку протянул, черный кафтан – ответил. – Чего ж воевода не пришел в Порубежное?

– Позже обскажу, – Илья снова глянул на Настасью, мол, чужачка.

Боярышня уж было сделала шаг уйти, но все глядела на воя, удивлялась редкой стати, крепким рукам, а промеж того и глубокой складке меж бровей. Виски седые, борода темная. Поживший, но не старый еще.

– Постой, Настасья Петровна, – обернулся к Илье: – Свои. То дочь боярина Карпова. В моем дому с тёткой живет. Говори смело.

– Можно и сказать, – Илья склонил голову к плечу. – Воевода в иное место десятки повел. Князев указ. Я в Порубежном останусь.

– Князю виднее, – Норов кивнул. – Рад, что ты тут, Илья. Спокоен буду.

– Не подведу, Вадим. Помню, как вытащил ты меня из сечи у Симовинского озерца.

Норов промолчал, положил руку на плечо воя. Тот кивнул и отошел.

– Вадим Алексеич, – Настя любопытничала. – А кто ж это?

– Это боярин Головин. Бездомный.

– Как это? – боярышня едва рот не открыла от удивления и шагнула ближе к Вадиму.

– А так это, – Норов хохотнул. – Расскажу, если на реку со мной пойдешь после игрища.

– Так… – Настя растерялась, – тётенька осердится.

– А мы и ее с собой возьмем, – Вадим подмигнул и пошел к воям.

Все оборачивался на Настасью, а она, дурёха, улыбкой цвела.

Глава 25

Ворота крепости со скрипом отворились, и толпа людишек с шутками и посвистом двинулась вон. Народец вставал неподалеку большим полукружьем, чтоб не угодить под стрелу. Веселые перебранки слышались отовсюду: беззлобные, удалые и потешные. А как иначе? Тепло, светло, ворога поблизости нет, так чего ж не порадоваться.

Вадим стоял на забороле, оглядывал сверху людское шевеление, держа лук в руке. Вдалеке от него устроился боярин Илья, чуть ближе – Бориска Сумятин, а за спиной стояла Настя. Норов удерживал себя, чтоб не обернуться, крутил головой, стараясь углядеть кудрявую макушку боярышни и ее счастливую улыбку.

В тот миг, когда уж собрался плюнуть на уряд и встать рядом с девушкой, раздался её тихий голосок:

– Вадим Алексеич, а что будет? – едва щекой не прижималась к его плечу, тянулась поглядеть с высоты заборола на луг перед воротами. – А куда стрелы метать? Далеко ли? А кто рядить станет? – глаза широко распахнула, а в них радость дитячья, самая что ни на есть чистая. – А кто первый лук натянет? Ты или тётка Ольга? Ой! Гляди! Там Фёдор Рожковых! А зачем ему палки? А куда пошел? – сама не замечала, как в нетерпении дергает боярина за рукав.

Норов глаза прикрыл, не желал смеяться при всем честном народе. Провздыхался и уж тогда сказал:

– Настёна, эдак я тебе до конца своих дней обсказывать стану. Так-то я рад, но забыл уж, с чего начинать. Давай, спрашивай по новой, – голову опустил и поглядел на Настины кудряхи.

Боярышня подняла к нему личико – глаза большие, блескучие – и посмотрела жалостно. Вадим и растаял, разумея, что ей в новинку, да и любопытно сверх меры.

– Стрелы метать будем в очередь. Первой Ольга, следом я, и так разов с десяток. Фёдор метки ставит, глядеть будет, чья стрела улетела дальше. Палки с собой взял, чтобы в землю втыкать, где стрела упала, – если б не лук в руках, ей Богу, обнял Настю: уж очень отрадно стоять рядом с ней, говорить и чуять ветерок на разгоряченном лице.

– Это дядьке Фёдору далече придется ходить, – Настасья потянулась глянуть вниз. – Высоко тут, Вадим Алексеич. И как только не страшно ратным в ночи сторожить. Сверзишься и рухнешь. Жаль, людям крыльев не дадено, а то бы… – и замерла, глаза прикрыла, улыбалась чего-то.

– А то что бы? – Норов бровь изогнул. – Улетела отсюда? Прямиком к отцу Иллариону? Крылом бы махнула на прощание, Настёна? Иль так бы меня бросила? – испугался, дурной, что и вправду, крыла себе отрастит.

Боярышня приоткрыла один глаз, потешно нос сморщила и улыбнулась:

– Махнула бы.

– Ах ты, курносая! – Норов озлился шутейно. – А ну как поймал бы?

– А как поймаешь, я же высоко, – смеялась и Настя, радовала ямками на щеках. И все бы хорошо, но долгая ее навесь зацепилась за кафтан Норова. – Ой…

– Вот тебе и ой, – Вадим прикрыл глаза рукой, смех давил. – Сама ко мне прилипла. Стой теперь, жди подмоги. Сразу упреждаю, я помогать не стану, мне и так хорошо. Не везет тебе, Настёна, с навесями. Помнишь, как во взваре их полоскала?

– Как не помнить, – Настя отцепила навесь от Норова кафтана. – Тётенька осердилась, а ты, должно быть, сразу разумел, что непутёвая я.

– Я сразу разумел кое-что другое, – Норов наклонился к самому ее личику. – Сама догадаешься иль обсказать?

– Обскажи, – и взглядом подарила до того нежным, что Норова пламенем обдало.

– Такое не обскажешь, слов не сыщется, – Вадим заслонил боярышню от людских глаз, потянулся, взял ее руку и приложил к своей груди. – Слышишь, сердце бухает? Не было тебя, оно и молчало, уйдешь – застынет навек, – сказал и глядел, как набегают светлые слезы, закипают в бирюзовых глазах боярышни.

– Да что тебе во мне, боярин? – Настя руки не отняла, стояла близко. – Ни красы, ни ума, ни злата.

Норов едва лук из руки не выпустил:

– Лучше тебя нет.

В тот миг Бориска закашлялся, тем и смахнул морок с Вадима; обернулся боярин, увидал, что ближник улыбку прячет в усах, брови изгибает и потешается безмолвно. Потом узрел и Ольгу, и семейство ее немалое, что встало уж на забороле.

– Здрав будь, боярин, – Ольга поклонилась. – И тебе здравствовать, Настасья, дочь Петра.

– Здрава будь, – Норов глянул на тётку и бровь изогнул, мол, долго шла.

– Доброго денёчка, Ольга Харальдовна, – а вот Настасья поздоровалась радушно. – Заждались тебя, не чаяли увидеть.

– Вона как, – Ольга подбоченилась. – Думала, испугаюсь и