Улыбка Джоконды: Книга о художниках - Юрий Безелянский

Коровин вспоминает, как Левитан обвязывал себе голову холодным мокрым полотенцем и вопрошал: «Я – крокодил, что я делаю? Я гасну».

Левитан мечется и просит помощи у друзей. 30 октября 1895 года он обращается к Поленову:

«Могу ли я приехать к Вам, добрейший Василий Дмитриевич, дня на два-три? Во-первых, хочется Вас повидать; во-вторых, у меня такой приступ меланхолии, такое страшное отчаяние, до которого я еще никогда не доходил и которое, я предчувствую, я не перенесу, если останусь в городе, где я еще более чувствую себя одиноким, чем в лесу. Не бойтесь, Вы не увидите моей печальной фигуры – я буду бродить.

Работать – не могу; читать – не могу; музыка раздражает; люди скучны, да и я им не нужен. Одно, что осталось, – изъять себя из жизни, но это после моего летнего покушения я повторить не могу, Бог знает почему, и таким образом, жить нет сил, умереть также; куда деть себя?!!

К чему я Вам все это пишу, – не знаю, но это, как стон у страдающего, непроизвольно».

В письме много недописок, сокращений, художник даже свою фамилию не написал полностью: «И. Левит».

И сразу вспоминается «Третья книга Моисеева. Левит», глава 8, предписание 35: «…и будьте на страже у Господа, чтобы не умереть…»

Левитану – 35 лет. Он зрелый художник. Широко выставляется. Через два года – в 1897 году – ему присвоят звание академика живописи. Все вроде при нем: талант, относительное здоровье, успех у публики, но… нет цельности в душе, она вся как бы в осколках от неудовлетворенности собой, непреходящей печали, постоянного разлада и т. д.

Мария Павловна Чехова вспоминает, как часто Левитана охватывала какая-то мучительная тоска. «В этих приступах мрачного настроения было что-то болезненное и ненормальное. Они наступали без всякой причины, без всякого повода, как-то вдруг. Что лежало в их основе, на это я никогда не могла дать себе определенного ответа. Тут было много недовольства собой и неудовлетворенного самолюбия, но было и еще что-то, чего я не могла определить. Левитан был адски самолюбив, он понимал силу своего таланта, но ему все казалось мало. Хотелось от себя чего-то гораздо большего. Отсюда многое в его мрачных настроениях, хотя одним этим их объяснить все-таки нельзя. Антон Павлович видел в этих настроениях именно нечто больное, не приходящее извне, а поднимающееся изнутри человека».

Из книги «Коровин вспоминает…»:

«Левитан был разочарованный человек, всегда грустный. Он жил как-то не совсем на земле… «Мне говорят близкие – напиши дачи, платформу, едет поезд, или цветы, Москву, а ты все пишешь серый день, осень, мелколесье, кому это надо? Это скучно, это – Россия, не Швейцария, какие тут пейзажи? Ох, я не могу говорить с ними. Я умру, – ненавижу…»

«Мосье Левитан, – говорила хозяйка меблированных комнат «Англия» на Тверской, где жил художник, – почему вы не нарисуете на этом лугу породистую корову, а здесь под липой не посадите парочку влюбленных? Это было бы приятно для глаз…»

Да что хозяйка меблированных комнат! Левитану давал советы сам царь, побывавший на одной из последних, при жизни художника, передвижных выставок. Николаю II показалось, что в картинах Левитана появилось что-то незаконченное (очередной поиск художника), на что Исаак Ильич ответил:

– Ваше величество, я считаю эти картины вполне законченными.

Царь обиженно поджал губы.

При всей популярности Левитана находилось и много критиков его искусства. Им постоянно что-то не нравилось в творениях Левитана: то переизбыток печали в осенних пейзажах, то какие-то непонятные эксперименты с красками. Великая артистка Мария Ермолова сетовала на то, что Левитан «обратился в декадента-мазилку». Как угодить всем?!

Но особенно было обидно Левитану слышать черносотенную критику о том, что-де еврей не должен касаться русского пейзажа. Осквернять его. Не мог забыть Левитан и о том, что официальные власти дважды запрещали ему как еврею жить в Москве. В апреле 1879-го ему пришлось полужить, полускрываться в Салтыковке. По мере роста славы Левитану больше не напоминали о «черте оседлости», но тема еврейства художника нет-нет да и всплывала на поверхность и больно ранила его. Певец русского пейзажа, по мнению некоторых ультрапатриотов, имел существенный изъян: он был евреем.

4 марта 1897 года Чехов навестил Левитана в Москве, обследовал его как врач и нашел его сердце в тяжелом состоянии (заболевание аорты). Левитану пришлось вести тот образ жизни, который ведут люди с тяжелым сердечным заболеванием, то есть ограничивать себя в работе, в общении и т. д. И без того склонный к меланхолии и тоске, Левитан поставил на себе крест. Современница художника Трояновская вспоминает, как художник подарил ей один из своих этюдов с надписью: «Милой деточке Анюрке старый хрыч И. Левитан, 1896».

Тяжкое заболевание Левитана было обнаружено в 1894 году, а через 6 лет его не стало. 22 июля 1900 года Исаак Левитан, не дожив меньше месяца до своего 40-летия, умер.

В лето перед смертью он жил в Звенигороде. Часто уходил в лес и там плакал. Умирал тяжело.

– Закройте же окна! – просил он.

– Солнце светит, – отвечали ему, – зачем закрывать окна?

– Закройте! И солнце – обман!..

Это были его последние слова. Так по крайней мере утверждается в книге «Коровин вспоминает…».

В последний год жизни Левитан преподавал в училище живописи, простудился в Химках на этюдах со своими учениками. И – финал…

«Исчезновение в полном расцвете сил и таланта чудесного поэта русской природы, – писал Александр Бенуа, – показалось мне ужасной утратой для русской живописи…»

25 июля 1900 года Левитана похоронили на Дорогомиловском кладбище в Москве. 22 апреля 1941 года останки художника перенесли на Новодевичье кладбище.

Левитан и женщины

После изложенного легче понять отношение Левитана к женскому полу и получить ответ, почему он так и не создал семью и ушел из жизни, не оставив потомства.

Но прежде всего следует отметить, что Левитан был почти красавец.

Михаил Нестеров, на глазах которого прошла вся жизнь Левитана, писал: «Красивый, талантливый юноша, потом нарядный, интересный внешне и внутренне человек, знавший цену красоте, понимавший в ней толк, плененный сам и пленявший ею нас в своих произведениях. Появление его вносило аромат прекрасного, он носил его в себе. И женщины, более чуткие к красоте, не были равнодушны к этому «удачливому неудачнику». Ибо что могло быть более печальным – иметь чудный дар передавать своею кистью самые неуловимые красоты природы, и в самый расцвет своего таланта очутиться на грани жизни и смерти. Левитан это чувствовал и всем существом своим судорожно цеплялся за жизнь, а она быстро уходила от него…»