Весь мир: Записки велосипедиста - Дэвид Бирн

Разговор вполне логично переходит на доминирование мужчин в некоторых обществах, и Ивона предлагает интересную мысль: общества с жестким разделением по половому признаку поддерживают такое устройство, чтобы поощрять насилие и агрессию внутри себя, поддерживать свою воинственность.

В какой-то момент, развивая мысль о том, с какой легкостью угнетаемые становятся угнетателями, она упоминает доминирование Израиля над палестинцами и агрессивное поведение израильтян — так, словно это общеизвестный факт. Я не то чтобы совсем не согласен с Ивоной, но удивлен открытостью, с которой она это говорит. В Америке, и особенно в Нью-Йорке, подобные рассуждения подвергаются неписаной, но не столь уж легковесной цензуре. Просто подобные вещи не произносят вслух, а если это случается, говорящего встречают насупленные взгляды или обвинения в антисемитизме.

Интересно, сколько тем подвергаются подобной цензуре в Северной Америке? Не так уж и мало, как мне кажется. У каждой культуры должны быть свои «щекотливые» темы, закрытые для обсуждения. Тут работает «внутренний полицейский», по выражению Уильяма Берроуза. Мы всячески поддерживаем свободу слова, но в то же время считаем какой-то уровень самоцензуры вполне уместным. Мы сколько угодно можем строить грязные планы мести подрезавшему нас водителю или фантазировать о том, как именно мы поступили бы с грубияном на другом конце телефонной линии, но не всегда выражаем эти свои мысли вслух. Ну, разве что в виде шутки. Подобным же образом всякие вульгарные типы могут отпускать непристойности в адрес незнакомых им людей, но «воспитанные» люди, хотя их тоже заводят ножки привлекательной женщины или складки брюк на мужчине, держат свои похотливые мысли при себе. Один из пунктов общественного договора. С помощью этих обычаев мы терпим друг друга. Самоцензура — неотъемлемая часть жизни любого «общественного животного», и в этом смысле далеко не всегда негативный момент.

Мы воздерживаемся, как правило, от оскорблений или нападок на религиозные чувства наших друзей. Если быть точным, сам предмет религиозных убеждений, которых может придерживаться кто-либо из присутствующих, зачастую считается запретным в вежливой беседе. Точно так же в присутствии человека мы стараемся не высмеивать членов его семьи — родителей, детей, братьев или сестер. Это разрешается только ему самому. И большинство из нас не станет напрямую комментировать внешний вид собеседника. Не стоит указывать, что тот слишком толстый, или хромает, или запустил прическу.

Но Берроуз имел в виду нечто большее. Он осознал (и совершенно справедливо, на мой взгляд), что в итоге мы начинаем принимать самоцензуру каких-то идей, не обязательно сводящихся к «грубым замечаниям», как нечто естественное. В определенный момент «плохие», неподобающие, неполиткорректные, попросту необычные мысли перестают приходить в наши головы. А если и приходят, то подавляются с такой быстротой, на уровне подсознания, что нет уже никакой разницы, приходили они или нет. Вскоре они как бы вообще перестают нас посещать. Фрейд заметил это и решил, что «запретные» мысли где-то накапливаются и гниют: по его убеждению, от этого мусора нельзя избавиться усилием мысли. Для Берроуза же такая цензура — признак некоего контроля над сознанием, подтверждение тому, что общество обуславливает не только наши действия и высказывания, но и мысли, которые мы можем себе позволить. Для него она — доказательство, что агенты «полиции нравов» или «национальной безопасности» в итоге сумели проникнуть в наши головы и оставить там маленького полицейского. И подобная цензура идеальна: когда человек начинает самостоятельно отметать «неудобные» мысли, ему уже не требуется контроль со стороны какой-то внешней силы.

Когда самоцензура достигает подобного размаха, человек уже не понимает, что с ним произошло. Ему кажется, что никакой цензуры нет вовсе, поток своих мыслей он считает абсолютно свободным, ничем не сдерживаемым. Скорее всего, даже силы, обуславливающие ход мышления извне, — власти, СМИ, друзья и родители — тоже убеждают себя, что «запретные» мысли не возникают, что их вообще нет. В итоге сознание превращается в закрытый ящик, и за его пределами нет уже никаких мыслей. В ящике оказывается буквально все, включая и его создателя.

Деревенская жизнь[27]

На обратном пути до гостиницы я еду через Гайд-парк. Солнце жарит вовсю, к чему этот город не привык. Множество людей выгуливают здесь собак — надо полагать, относящихся к высшим слоям собачьего общества. Многообразие пород сводится всего к нескольким разновидностям: ирландские сеттеры со светлой шкурой, шотландцы (белые, по большей части), изредка попадается гончая. Не видно почти никаких других представителей обширного собачьего семейства. То же и с людьми — похоже, парком наслаждаются лишь несколько утонченных пород.

Я проезжаю мимо мамаши с детьми — по всему видать, тоже не простолюдины. Она при полном параде — зеленый охотничий жакет, брюки из некрашеной шерсти и высокие сапожки. Уж не задумала ли она свернуть с аллеи? Найти здесь, в Гайд-парке, участок землицы помягче и вдоволь поваляться на ней в своих веллингтонах[28]? Может, подстрелить пару местных уток или лебедей? Выбранные цвета помогут ей идеально слиться с ландшафтом. Детки тоже одеты для «выхода на природу» — уменьшенные копии мамочки. Забавно, что здесь, в центре одного из величайших городов планеты, они могут воображать, будто находятся в холмах Шотландии. Ну, не совсем так: мы же знаем, что здесь, как нигде больше, костюм представляет собой крайне важный атрибут классовой принадлежности.

После ленча в гостинице я вновь седлаю велосипед — мой маршрут лежит теперь вдоль променада, следующего северному берегу реки, до забитого туристами моста Тауэр, проехав по которому, я сворачиваю на маленькую боковую улочку, ведущую к Музею дизайна. Том Хитеруик курировал здесь открытие «Выставки коллекции Фонда Конрана», замечательно организованной, увлекательной и по-хорошему ироничной. Выставка представляет его любимые странные вещички на общую сумму в тридцать тысяч футов (бюджет экспозиции), причем некоторые из них по праву могут считаться примерами высокого стиля в дизайне, а некоторые — нет. Интересно, что выставка не имеет решительно никакого отношения к магазину «Конранс», не считая того, что сэр Конран заседает в музейном совете и финансирует эту конкретную затею. Многие из выбранных Хитеруиком предметов — конечно, не образцы высокого дизайна — вполне могли бы обнаружиться в домах обычных людей, вроде моего или вашего. Поместив каждый из них на деревянную подставку в отдельной модульной витрине, Хитеруик позволяет рассмотреть один интересный объект за другим, сложный или простой, «низкий» или «высокий»: дозаторы зубной пасты, стильные электронные гаджеты, пластмассовые расчески и упаковки лапши быстрого приготовления.