Побег из Вечности - Саша Южный

– Да, в тюрьме ты соображал лучше, – хмыкнул Холст. – Как ты Борецкого-то прошляпил? Ведь наверняка все, кроме тебя, в этой конторе знали фамилию зампредседателя совета.

Я развел руками:

– И на старуху бывает проруха. Как будем определять Борецкого-младшего в Вечность?

– Да очень просто, – произнес Холст. – Зайдем на сайт полицейского департамента Франции и оставим письмо, что интересующий вас гражданин в данный момент там-то и там-то. И так далее.

– Думаешь, поверят?

– Во всяком случае, проверят. Будет крупный скандал.

Письмо мы отправили в тот же день из Интернет-кафе, которое находилось в двух кварталах от дома. Результат оказался ошеломляющим. Когда на другой день утром мы подъехали к «Инвест-Проекту» и встали на противоположной стороне улицы, то никак не ожидали, что час спустя возле офиса остановится автобус и из него выскочит взвод омоновцев. Романа Борецкого вывели из офиса десять минут спустя. Он был в наручниках.

Когда ОМОН уехал, Холст сказал:

– А ты опасался, что не поверят. Честно говоря, я и сам такого не ожидал. И наши тоже моментально среагировали.

– Еще бы! – произнес я. – Кому хочется затевать международный скандал из-за какого-то мелкого пакостника?

– Что теперь? – спросил Холст.

Я пожал плечами:

– Мой вопрос решен. По крайней мере его основная часть. Остался открытым вопрос денег, но это может подождать. Вот с тобой гораздо сложней. Корпорация – это не один человек, которого можно взять за глотку и вытрясти из него тем или иным способом все, что нужно. Корпорация – это монстр со ста головами, и за какую из них приниматься – большой вопрос. Я не думаю, что убийство твоего отца санкционировал совет директоров. Корпорация старается иметь цивилизованный облик. К тому же каждый прекрасно понимает, к чему это может привести: сегодня так поступили с Холстовым, а завтра таким же образом могут обойтись и с тобой.

– Но кто-то же из них сделал это, – произнес Холст.

– Знать бы, в чей карман легли акции после смерти твоего отца.

– Вряд ли они разошлись по всем карманам поровну, – заметил Холст. – Кто станет марать руки в убийстве за столь ничтожную долю. Другое дело весь пакет.

– Может быть, существовали другие причины убить твоего отца, – произнес я. – Корпорация – не монолит, она сообщество. А раз так, то в нем существует конкуренция, интриги, оппозиция. Возможно, твой отец каким-то образом стал для кого-то опасен. Только как это узнать?

– Похоже, это долгий труд, – задумчиво сказал Холст.

– Наверняка! – кивнул я. – Причем многоэтапный. Сначала нам нужно заиметь своего человека в корпорации, потом вникнуть в ее внутреннюю политику, узнать все подводные течения и расстановку сил, и к какой из них принадлежал твой отец, затем определить его потенциальных врагов, а после и убийц. И потом уже предпринимать практические действия.

– Какие именно? – спросил Холст.

– Не знаю, – пожал я плечами. – Нам предстоит добиться признания в преступлении. Добровольно человек на это не пойдет. Для начала надо подумать, с чего начать и кого к этому подключить. Соваться в корпорацию пока не будем. После ареста Борецкого она как встревоженный улей. Подождем пару недель. Пусть все уляжется.

– Может, съездим куда-нибудь? – неожиданно предложил Холст. – Не хочется торчать в Москве.

– Например?

– Например, в Прибалтику. Там тоже дожди, но зато колорит. Маленькие ресторанчики, девушки с шармом. К тому же недалеко.

Я задумался. Наверное, стоило немного развеяться. Бесконечный холодный московский дождь уже надоел. К тому же швейцарские паспорта, которые мы не ликвидировали, обеспечивали нам безвизовый въезд.

На другой день, утром, мы были уже в Латвии.

Нас ждало разочарование. Рига производила удручающее впечатление: такой же дождь, как и в Москве, разве что теплей. Пустые рестораны и кафе, редкие кучки пришибленных иностранцев, шарахающихся по полутемным закоулкам Старого города, непонятно что пытающихся там найти. И ночные клубы, оккупированные шлюхами разных мастей и специализаций.

– Что вы хотите, – орал мне в ухо, пытаясь перекрыть музыку, наш новый знакомый Эдгар. – Кризис. Финансовый и нравственный. Вероятно, одно проистекает из другого. Вы говорите – шарм? – Эдгар усмехнулся. – Шарм, это такая вещь, которая не продается. А когда привлекательность мужчины определяют, отталкиваясь от толщины его бумажника, какой тут к черту шарм! Все примитивно и скучно: просто бери с собой бумажник потолще. Будет и шарм, и эротичность, и что угодно! Женский шарм, это когда не знаешь, чем девушку взять. Когда ты ради этого весь вывернулся наизнанку, и все напрасно. А на твой толстый бумажник ей наплевать. Вот это шарм!

Я обвел глазами ряд хорошо одетых мужчин, сосущих коктейли у стойки. У них были упитанные задницы и рыбьи глаза. Потом мой взгляд переместился на площадку для танцев. Присутствие мужчин на ней равнялось нулю. Были только женщины. Я смотрел на их изгибающиеся в танце тела и думал, что эти штучки легко дадут фору московским центровым.

– Раскованные, красивые, дорого одетые, – произнес Холст, когда мы, будучи изрядно навеселе, выбрались из «Вуду». – Но что за глаза у этих женщин?!

– Это глаза товара на полке, – мрачно произнес Эдгар. – Порой уже лежалого.

– Знаешь, они проиграли, – неожиданно сказал Холст.

– Кто? – не понял я.

– Женщины.

– Кому?

– Не знаю, – Холст пожал плечами. – Злу, Сатане, неживому. Они стали до омерзения предсказуемы, полуодушевленными и примитивными. Как автомат газводы: бросил монету – получи стакан крем-соды. У нас что, голод на дворе, есть нужда отдаваться за буханку хлеба? Ведь нет. Тогда зачем отдаются?

Никто ему не ответил. Мы молча шли по центру в сторону памятника Свободы. Потом Эдгар сказал:

– Проиграли мы все!

Наверное, он был прав. Мы все сползли от магии красоты и личности к магии кредитной карточки, стали внутренне примитивней. И теперь взаимно обвиняем в этом друг друга.

Чуть позже, когда мы свернули на улицу, ведущую к вокзалу, Эдгар произнес:

– Ладно, есть одно заведение. Там просто мужчины и просто женщины. Без претензий. Они пришли повеселиться и развеяться. Там хорошо. Нет консуматорш и прочих охотниц до твоего кошелька.

Клуб назывался «Двадцать одно», по номеру дома. Кирпичные арочные своды и дерево. Дансинг, расположенный в отдельном зале, позволял общаться, не напрягая голоса.

– Слушай, а здесь действительно хорошо, – произнес Холст, присаживаясь за стол.

И я, глядя на его лицо, невольно улыбнулся.

Все началось с того, что на другой день нам предложили приобрести машину. «Вольво» цвета хаки. Я порой думаю, если бы мы ее не купили, вышло бы тогда все по-другому или все-таки нет? Или это судьба, от которой не уйти.

– Давай купим, – сказал Холст. – Я когда-то водил. Попробую вернуть навыки. Здесь движение не как в Москве. А то все время дождь, выходить не хочется. А так под крышей будем.

Я пожал плечами. Мне было все равно.

Холст выложил за машину десять тысяч евро. Он сел за руль, и мы отправились в Юрмалу, которая со своим мутно-свинцовым морем и абсолютно пустыми улицами нагнала на нас еще больше тоски. Примерно тем же закончилась поездка в Сигулду.

– Знаешь что, давай убираться отсюда, – сказал я, имея в виду Прибалтику. – Это когда-то Рига была королевой, а теперь она, как та красотка в возрасте, что ушла от мужчины, посчитав его недостаточно хорошим для себя, а другого любовника не предвидится. Вот она и мнется с ноги на ногу. И короткая юбчонка ей уже не к лицу. В этом возрасте пора бы и норковую шубку на плечи накинуть. Но никто не торопится.

– Поехали в Петербург, – предложил Холст.

Я согласился.

Ближе к вечеру, сняв машину с учета, мы покинули Ригу.

На границе была очередь. Холст решил попить. Он неосторожно открыл бутылку колы, и взболтанная газировка резко полезла наружу, залив ему куртку и штаны.

– Липкое! Надо замыть, – произнес он, посмотрев на меня.

– Пошли в туалет, – сказал я.

Кто бы мог тогда подумать, что эта ситуация станет критической точкой, концом белой полосы и началом черной.

Едва мы вошли в туалет и остановились возле умывальников, как из кабинки появился полицейский. Он подошел к раковине справа от Холста и принялся мыть руки.

Наверное, служака разглядел его в зеркало. Я видел, как он туда вдруг уставился. И явно смотрел не на свое отражение. Я, еще не осознавая беды, хотел сказать Холсту, что пора уходить, но в этот момент полицейский вдруг отшатнулся в сторону и достал пистолет.

– Стенд ап! Стенд ап! – заорал он, указывая на стенку. – Ю а киллер! Стенд ап!

Полицейский был молодым, упитанным и перепуганным.