Повседневная жизнь Петра Великого и его сподвижников - Виктор Наумов

Петр I часто смешивал забавы и серьезные дела. Он сделал предметом насмешки даже самодержавную власть, назначив князя Федора Юрьевича Ромодановского князем-кесарем, то есть шутовским императором. При этом сам царь выказывал ему всяческое почтение и изображал перед ним верного подданного, целуя ему руки и оказывая другие знаки внимания. Порой трудно было понять, где кончаются шутки и начинаются государственные дела. Например, князь-кесарь производил Петра в военные и военно-морские чины за победы, одержанные над шведами, и в этом не было ничего смешного: царь демонстрировал своим подданным, что он служит отечеству точно так же, как они.

В то же время такое вполне серьезное мероприятие, как возвращение из-за границы великих послов, состоявшееся 19 октября 1698 года, было обставлено с большой долей юмора. Этот эпизод красочно описан в дневнике Корба: «Двое царских полномочных, генерал Лефорт и боярин Головин, ездившие в последнее время послами к императорскому двору, въехали сегодня в Москву с той же самой церемонией, с какой въезжали они в Вену. Собрано столько карет, запряженных шестериками, сколько можно было лишь найти, чтобы увеличить великолепие поезда. Сам царь не считал для себя унизительным присоединиться к сопровождавшим послов. Вся процессия направилась к городскому дворцу князя Федора Юрьевича Ромодановского, на время сей церемонии назначенного царским наместником. Младший Лефорт (Пьер, племянник Франца Лефорта, кавалер в составе Великого посольства. — В.Н.) в должности секретаря посольства нес какую-то верительную грамоту, которую и вручил князю Ромодановскому с насмешливой и мнимой важностью; та грамота, вероятно, была от короля Утопии, так как вся эта комедия заключилась насмешкой, когда вместо подарка поднесли князю обезьяну»(266).

Солдатский юмор Петра I с нередким обыгрыванием неприличных слов и выражений отчетливо выражен в его переписке. В качестве примера приведем письмо княгине Анастасии Петровне Голицыной, отправленное 9 апреля 1711 года с дороги во время Прутского похода: «Вселюбезнейшая моя дщерь княгиня светлейшая Настасья Петровна. Здравствуй на многая лета. А мы здесь здоровы. О здешних ведомостях объявляю, что турки конечно на войну идут и везирь знак свой именуемый туй а по русски х… выставил, что конечной походу их знак, чего для к осени и ты против оного х… с щитом своим готовься во сретение противным. Рiter»(267).

Надо заметить, что при всем том государю не был чужд и тонкий политический юмор. Например, французский консул Анри Лави сообщил 20 января 1719 года министру иностранных дел Франции Гийому Дюбуа: «Несколько времени тому назад царь пил за здоровье шведского короля. Один из его любимцев спросил его, зачем он пьет за здоровье своего врага, на что Его Величество ответил, что тут его собственный интерес, так как покуда король жив, он постоянно будет ссориться со всеми»(268).

Придворные шуты

Петр с детства привык к шутам и карликам, являвшимся неотъемлемой частью придворного быта. Шутами зачастую становились выходцы из верхушки русского общества. Разумеется, это были отнюдь не самые умные, даровитые и трудолюбивые представители боярства. В выборе шутовской должности ими руководило стремление получать жалованье за дурачества, обжорство, пьянство и другие приятные для многих людей занятия. А работы, по существу, никакой — только изобретай побольше глупостей и старайся выглядеть посмешнее. Но среди царских шутов были и люди умные, образованные, мало в чем уступающие известному персонажу романов Александра Дюма «Графиня де Монсоро» и «Сорок пять» Шико — типичному порождению западноевропейского придворного быта. Такие шуты славились умением под видом скоморошества говорить монархам не всегда приятную правду. Вероятно, подобные «дураки» новой генерации впервые появились при русском дворе со времен царя Алексея Михайловича, не чуждого европейским веяниям. Такие шуты были и у Петра Великого.

Один из них — князь Юрий Федорович Шаховской. Он не был штатным шутом, занимал достаточно важные государственные посты. Будучи царским стольником, он исполнял поручения в сфере ведения Монастырского приказа под началом боярина И. А. Мусина-Пушкина. А в штате ингерманландского (с 1710 года — санкт-петербургского) губернатора А. Д. Меншикова он носил высокий титул ближнего боярина(269). Но на частых пирах, маскарадах и кутежах Петра он играл роль шута. По отзыву князя Б. И. Куракина, Шаховской «был ума немалого и читатель книг, токмо самый злой сосуд и пьяный, и всем злодейство делал с первого до последнего. И то делал, что проведовал за всеми министры их дел и потом за столом при Его Величестве явно из них каждого лаевал и попрекал всеми теми их делами, чрез который канал Его Величество всё ведал»(270).

Заметной фигурой в шутовском окружении Петра I являлся Вимени или, как его еще называли, Выменка. Настоящее имя этого выходца из Франции осталось неизвестным. Он был зачислен в придворный штат специально на должность шута и получил от государя шутовской титул «кардинала и принца де Вимене, короля Самоедского». Его прозвище возникло из выражения «вы меня» — любимого присловья потешного «принца», искаженного иностранным акцентом(271). Вимени происходил из знатного французского рода и за резкие суждения много лет провел в Бастилии, отчего на него временами находило помешательство. По словам иностранных послов, он много путешествовал, обладал обширнейшими познаниями и порой разговаривал так разумно, что его речь, демонстрировавшая тонкую наблюдательность, по занимательности не уступала беседе самого умного человека. Царю он нравился своими идеями, то сумасбродными, то благоразумными(272). Петр ценил его очень высоко, о чем свидетельствует одно происшествие. В 1709 году во время пребывания в Польше царь вызвал к себе Вимени, но шут куда-то пропал по дороге. Тогда Петр велел взять под караул бургомистров и иезуитов в том городе, где исчез его любимец, и пригрозил, что сожжет католический монастырь и дома бургомистров, если те не отдадут шута(273). К счастью для поляков, Вимени вскоре нашелся сам.

По сведениям брауншвейгского резидента X. Ф. Вебера, Вимени «ежемесячно получал по десяти рублей жалованья, вместе с готовым столом и напитками и жил постоянно в Петербурге, потому что он в то же время был устроителем разных увеселений». «Самоедский король» Вимени был коронован в Москве, и «ему присягали 24 самоеда, нарочно для того выписанные из их земли, вместе с таким же числом оленей»(274).

Вимени умер от перепоя во время святочного славления в январе 1710 года. Его похороны были великолепны и в то же время не лишены шутовского оттенка. Петр I, князь А. Д. Меншиков, генерал-адмирал Ф. М. Апраксин, его брат казанский генерал-губернатор П. М. Апраксин, канцлер граф Г. И. Головкин, вице-канцлер П. П. Шафиров и другие важные лица, одетые в черные плащи, провожали покойного, сидя на самоедских санях, запряженных северными оленями и с самоедами на запятках. Покойник был отвезен в католический храм в Немецкой слободе, где его отпевал иезуит. «Трудно описать, — отметил Юст Юль, — до чего смешон был этот похоронный поезд как на пути в церковь, так и по дороге обратно»(275).

К числу любимых шутов Петра I относился португалец Ян Д'Акоста, который в источниках чаще именуется Лакоста (см. портрет). По мнению большинства современников, он происходил из семьи португальских крещеных евреев. Французский консул Анри Лави пишет, что он «родился в Сале в Берберии от родителей-испанцев»(276). Сале, находящийся ныне на территории Марокко, в то время был большим западноафриканским портом. Неудивительно, что молодость Лакосты прошла на морском берегу. С морем связан один из анекдотов о жизни шута. Когда Лакоста отправлялся на судне в Россию, кто-то из провожающих спросил его:

— Как не боишься ты садиться на корабль, зная, что твой отец, дед и прадед погибли в море?

— А твои предки каким образом умерли? — задал встречный вопрос Лакоста.

— Преставились блаженною кончиною в постелях.

— Так как же ты, друг мой, не боишься еженощно ложиться в постель? — изобразил удивление Лакоста(277).

Лави сообщает, что Лакоста был привезен в Россию в 1717 году гамбургским резидентом Петра I. В ту пору будущему шуту было уже около пятидесяти лет. Французский консул отметил, что он «говорит на нескольких европейских языках», «пользуется большою милостию и сопровождает царя повсюду; он большой говорун и часто острит, чтобы позабавить царя»(278).