Сильные. Книга вторая. Черное сердце - Генри Олди

Нет, пожалуй, не оживут. Без головы разве жизнь?

Под ногами — ковер палой листвы. Пружинит, прогибается. Оставишь след, и в ямке проступает ржавая вода. Пахнет прелью, гнилью и еще цветущим лугом. Трава? Трава есть. Полно травы! Коряги замшелые, буреломы; грибы мне по колено, а местами и по пояс. Вокруг царил оглушительный гомон, хоть уши затыкай — писк, стрекот, шуршанье, свиристение. Показаться на глаза местная живность опасалась, за исключением жуков величиной с хорошего кэкэ-буку[55]. Время от времени они с гудением носились туда-сюда, отблескивая зеленоватой медью.

Папоротник я признал не сразу. Признаешь тут, когда он в три моих роста вымахал! Под развесистым папоротником-боотуром Чамчай и остановилась.

— Под ноги смотри, — предупредила удаганка. — Я ловушек наставила.

— А охота когда? Охоту хочу!

— Ловушек не хочешь?

— Не хочу! Скучно!

— Уот, — вынесла Чамчай приговор, и я залился краской. — Вылитый Уот. А что два глаза, так это пройдет. Успокойся, скучно не будет. Тут знаешь какие лапочки бродят?

— Какие?

— Тебе понравится.

Словно в подтверждение, издалека долетел трубный рев. Добыча? Хищник? Если хищник — все равно добыча! Хищник даже лучше. Интересней!

Чамчай стала меньше. Нет, это я стал больше.

В первой ловушке-петле обнаружилась лапа. Только лапа, без хозяина. Волчья? Случается, волк сам себе лапу отгрызает, если в капкан попадет. И по виду волчья, когда б не размеры. Такая лапища лесному деду впору! Шерсть грязно-бурая, с седыми подпалинами.

Вторая ловушка пустовала.

В третью угодил я. Как ни глядел под ноги, а все равно попался. Мастерица Чамчай западни обустраивать! Может, она их еще и заколдовывает? Я хотел спросить удаганку об этом, но вовремя передумал. Выпутался из петли, насторожил ее заново и пошел дальше, стараясь идти след в след за Чамчай.

— Есть!

Диковинный лес здесь резко обрывался — как ножом отрезали. Дальше начиналась тундра. Настоящая, привычная, разве что ягель рос пышнее, березовый стланик был повыше, а от крупных ягод голубики в глазах рябило.

На краю внезапной тундры мучилось, не в силах убежать, лохматое чудище. Рыжая свалявшаяся шерсть топорщилась на темени мохнатой шапкой. Покатая спина, ноги-столбы, сзади хвост, спереди, между глаз… Тоже хвост? Хвостище?! Завидев нас, пленник воздел к небу передний хвост и затрубил с испугом и жалобой. Зверь удался крупный, такая туша должна была легко порвать жильную петлю, стянувшую чудищу левую заднюю ногу. Однако петля и не думала рваться. Точно, заговоренная!

— Детеныш, — сказала Чамчай. — Год от силы.

— Детеныш?!

Какое же оно тогда взрослое?!

— Что у него вместо носа?

— Хобот. Прибей его, и потащили. Хорошее мясо.

— Точно хорошее? Их едят?

— Свежуешь, — в голосе Чамчай я услышал издевку, — разделываешь, нарезаешь кусочками. Вымачиваешь в кислом молоке со щавелем. Раскладываешь по горшочкам, заправляешь травками-корешками, заливаешь сметаной. И в камелек, тушиться! Тушить надо долго, потом еще томить…

У меня забурчало в животе — куда там реву мохнатика! Я шагнул к детенышу. Зверь шарахнулся прочь, но петля не пустила. Чудище трубило, я бурчал голодным брюхом, и нам обоим никто не откликнулся. Жаль, что не откликнулся — добыли бы мяса на год вперед!

— Ну, ты скоро?

Большой, сильный!

Как Нюргун.

Кулаком по башке — тресь!

Как Нюргун!

Мясо упало. На колени упало.

Хрипит, дышит. Головой мотает.

Живое, кэр-буу!

Еще — тресь! И еще — тресь!

Под кулаком — хрусть!

Свалилось мясо набок. Дрожит боками.

Не дрожит.

Дышит? Не дышит.

Всё?

Всё.

Пока я валил зверя, Чамчай притащила волокушу из жердей и веток. Запасливая! И предусмотрительная: загодя неподалеку припрятала. Стараясь усыхать помедленней, я сгрузил тушу на волокушу, ухватился за держаки и потопал за удаганкой. Домой? Нет, не домой. Обратно в чащу.

— А ты кто такой, кэр-буу?!

Думаете, это я? Это Чамчай.

Знатная западня: добыча болталась в воздухе, вздернута распрямившейся веткой на высоту моего роста. Зверь отчаянно хрюкал и дергался, но высвободиться не мог. Кабан? Рог на носу, два рога на лбу, на конце морды — тупой клюв. Нет, не кабан. Точно вам говорю! По всему телу — роговые пластины, бляшки, шипы: чисто доспех! Костяной воротник вокруг шеи…

И что, помогло оно ему?

— Трицератопс? — с сомнением пробормотала Чамчай. — Видал таких?

— Нет. А ты?

— Только на картинках. Мелкий он какой-то…

Как по мне, зверь был покрупнее матерого кабана.

— Тоже детеныш? — предположил я.

— Откуда ж ты взялся? — Чамчай обращалась к зверю, и на миг я поверил, что тот ответит. Нет, хрюкнул, и все. — Маастрихт? Палеоцен? Не помню. Забыла. Ведь увлекалась когда-то… Время! Неужели так далеко зашло?

— Что зашло? Это чудище? Оно не здесь живет?

— Не здесь? Не сейчас, — Чамчай сжалилась, заговорила проще: — Ус-муос-сирэй[56] древние. Очень древние. Вымерли давно. Не должно его здесь быть!

— Не здесь, — поправил я. — Сейчас! Сейчас не должно быть. Сама же сказала…

Поймав бешеный взгляд удаганки, я поспешил сменить тему:

— А их едят?

— Уот кого хочешь съест. Если что, супа наварим. В суп любая тварь сгодится…

Я вспомнил, как Кустур хотел отнести убитую мной ворону своей маме. Мол, если с мучицей, да с диким лучком, да с маслицем топленым — чуп-чуп, пальчики оближешь! Рогатая тварь на вид была гораздо аппетитней тощей вороны. А если с мучицей, да с диким лучком…

— Тебя сейчас не должно быть, — сказал я зверюге. — Ты вымерла!

И стал боотуром.

Суп! Суп! Суп!!!

Добыча! Вкусная!

Убью, сварю, съем!

Тресь кулаком! Тресь кулаком! Тресь!!!

Качается. Хрюкает. Хочет дохнуть?

Не хочет дохнуть!

Суп! Чуп-чуп!

Кэр-буу!

Копьем. В шею. Под воротник.

Хрюк!

Обвисла. Сдохла.

5

Горит, течет

У Чамчай вторая волокуша есть. Запасливая! Очень запасливая! Человек-женщина! Адьярай-женщина! Женщина. Нравится. Люблю? Тащу. Мохнатого тащу. Рогатого тащу. Я сильный, двоих тащу! Один тащу, кэр-буу! Домой, кушать. Уота кормить, хыы-хык! От пуза кормить, гыы-гык! Лес? Кончился. Камень под ногами. Черный, скользкий. Черный, шершавый. Черный, корявый. Помню, да. Шел тут. Слева огонь течет. Справа…