Весна священная - Алехо Карпентьер

современной американской литературе так часто сравнивают небоскребы Манхэттена с Вавилонской башней. И новый блюз здесь, на испанском побережье, звучал поразительно, он напомнил библейскую легенду о Давиде, что метко стрелял из пращи и победил Голиафа, теперь он победит золотого тельца Уолл-стрита, покончит со всеми Левиафанами вселенной. Черные и белые люди, что слушают эту песню, построят Город Человека, город для человека, свободный от всех и всяческих богов, вечно жаждущих новых восхвалений, осанн и жертв — О brother, don’t you pray Salvation isn’t coming that way...1 2 Я слушала все, что здесь пели, но смысл песен и слов не трогал меня, я воспринимала только мелодию. Музыка проникала глубоко в душу, а слова оставались где-то снаружи, я не впускала 1 Включайся в борьбу, Черный брат. Включайся в борьбу, Несмирившийся брат. Включайся в борьбу, Обездоленный брат. Включайся в борьбу, Плечи расправить пора. Включайся в борьбу, Нам не дождаться утра. Включайся в борьбу И не проси о лучшей судьбе. Черный и белый, Мир перестроим В общей борьбе (англ.). Перевод А. Богатырева. 2 О, не молись напрасно, брат, Спасения так не добьешься (англ.). Перевод А. Богатырева. 152

их. Я всегда умела не поддаваться словам, они на меня не действовали. Огромный Поль Робсон покорял не словами, нет — силой искусства, неувядаемого, прекрасного, простого и вечного, в нем билась та же всепобеждающая энергия творчества, которая, хоть и совсем по-другому, чувствовалась в Анне Павловой. Невероятное, невозможное па-де-де, почти абсурдное и все-таки гармоничное, возникло в моем воображении: незабываемый воздушный лебедь Малларме и гигант-негр, внук рабов. Вот по просьбе зрителей — англичан и американцев он читает монолог Отелло; исполненный скорби, говорит он о ней, о белокожей Дездемоне, об умирающем лебеде, об Анне Павловой, что танцевала свою смерть. Звучат последние слова: It is the cause, it is the cause, my soul; Let me not ñame it to you, you chaste stars; It is the cause. Yet ГП not shed her blood, Ñor scar that whiter skin of her than snow, And smooth as monumental alabaster. Yet she must die, else she’ll betray more men1. Потом Поль — я называю его Поль, потому что он — единственный в мире, так же как называла ее Анной, ибо другой Анны на свете быть не может,— снова пел «О, Миссисипи», и казалось, в глубине его существа громадная широкая река вечно катит свои волны. Гордый и величественный, словно король, он опустился в стоявшее возле самой сцены резное епископское кресло—-средневековое, судя по жесткой прямой спинке; кресло привезли, вероятно, на грузовике вместе с боеприпасами, как-то, видимо, уцелело оно во время пожара, когда анархисты поджигали церкви; мне же кажется, что церкви поджигают люди, придумавшие сокращенные названия—большие буквы и точки между ними, глядя на которые я будто бы слышу (впрочем, «слышу» — не то слово, наверное, потому что я как раз ничего не 1 Таков мой долг. Таков мой долг. Стыжусь Назвать пред вами, девственные звезды, Ее вину. Стереть ее с земли. Я крови проливать ее не стану И кожи не коснусь белей, чем снег, И глаже алебастра. И однако, < Она умрет, чтоб больше не грешить. Шекспир. Отелло, венецианский мавр. Перевод Б. Пастернака. 153

слышу) немую пустоту... Окруженный офицерами — одни, желая, вероятно в этот вечер отметить как-то свое выздоровление, облачились в отглаженные мундиры и выглядят лихими вояками, другие, напротив того, в кое-как наброшенных на плечи кителях,— Поль спокойно разговаривает с каким-то человеком, скорее всего французом, в «bonnet de pólice»1 на забинтованной голове; вместе с ним он опять поднялся на сцену, скрылся в кулисах, чтобы подготовиться к следующему номеру: однако номера что-то долго нет. Сцена пуста. Более того: свет померк, сцена почти не видна, темнота поглотила побережье, лишь едва слышится журчанье волн. Ждем. Но чего? И вот возникают в тишине голоса, рокочут, сливаются в странный, едва слышный хор, там, далеко-далеко, где лижут песок невысокие легкие волны и песок пахнет солью и водорослями (о, этот запах! Я помню его с детства, так пахло в Баку...). Голоса поют протяжно, и музыка слышна, орган, organum, нет — аккордеон или, может быть, несколько аккордеонов, я плохо знаю этот инструмент, у нас в балете он не применяется, голоса и музыка близятся, растут, летят к небесам, и вот уже можно разобрать слова ...Die Heimat ist weit, doch wir sind bereit. Wir kámpfen und siegen für dich: Freiheit!..1 2 Голоса все ближе, они уже здесь, рядом, и вдруг на сцене появляются люди; усталые, видно, немало пришлось им пройти (из батальона «Тельман», говорит мне Жан-Клод), выстроились в колонну по четыре, безукоризненно четок их строй, «Фрай- хайт» («Свобода»,— переводит кубинец) повторяют они в конце припева, падают, будто тяжкие удары, два открытых «а», ФрАй- хАйт, обрываются резко на «Хайт», и помост дрожит... В ответ на аплодисменты певцы подносят кулак к виску; так же как пришли, строем, уходят, и там, на морском берегу, песня постепенно гаснет, но долго еще доносится далекое эхо: «фрай», будто написанное крупно, и потом «хайт», едва слышное, 1 Полицейской фуражке (франц.). 2 Неблизок наш дом, но перед врагом не дрогнем, друзья, и свободу в бою обретем (нем.). Перевод Б. Дубина. 154

мелкими буквами, которые стирает ночь. Умелый режиссер поставил это выступление, кажется, его звали Ганс Эйслер1. Снова зажигаются яркие огни, шумные, небрежно одетые люди валят отовсюду на освещенную сцену, никакого порядка, кто-то кричит, кто-то мчится со всех ног из соседнего дома, все растрепаны, расстегнуты («Французы»,— говорит Гаспар), но вот они встали кучкой, запели: Madam’ Veto1 2 avait promis, Madam’ Veto avait promis, De faire égorger tout Paris, De faire égorger tout Paris. Mais son coup a manqué Gráce á nos canonniers. Dansons la Carmagnole, Vive le son, vive le son; Dansons la Carmagnole, Vive le son du canon3. Против воли меня захватывает эта революционная песня, ожившая история. Да, видимо, не уйти мне от истории, думаю я, ведь я в детстве еще пострадала от революции, не могу забыть об этом и ненавижу даже мысль о ней. Я вспоминаю музей Карнавале, у входа —огромный макет Бастилии. А вот и сама «Мадам Вето» — пудреный парик, мушка на нарумяненной щеке; она улыбается, хотя гроза уже близко и скоро упадет с ее головы корона, в тот день в тюрьме Тампль наденут на нее чепец, какие носят рыбачки, а там упадет с плеч