Переиграть войну! В «котле» времени - Артем Рыбаков

«Интересно, — думаю, — а чего они стрелять начали? Ведь Дымов точно первый начал из „нагана“ шмалять, даже „глушак“ не прикрутил, торопыга».

И тут мой взгляд зацепился за то, что я вначале принял за кучу тряпья, валяющуюся на земле. «Да это же дядько Остап! Вон и памятный мне по первой встрече картуз валяется в пыли. Это кто же его, наши или все-таки полицаи?»

Люк, привлекая мое внимание, покачал рукой, согнутой в локте. Хочет, видать, жестами пообщаться. Это мы могем.

Спрашиваю его: сколько противников и чем они вооружены?

— Один. Винтовка и, возможно, пистолет, — отвечает Люк.

— Сколько заложников и кто они?

— Двое или трое. Одна женщина и дети.

«Вот это кисло, по-настоящему кисло! Еще минут тридцать провозимся, и от немцев тут будет не продохнуть, но и уходить, оставив за спиной вооруженного полицая, мы не можем. Даже до мотоцикла не дойдем — он нас из окна перестреляет. Мотоцикл бросить нельзя, там шмоток иновременных много осталось. Да, дилемма!»

Жестами показываю Люку, что есть идея.

— Какая? — спрашивает он.

Показываю, что хочу проползти вдоль дома, а они, демонстративно уходя, должны выманить полицая из дома, а я его сработаю.

Жестом показав, что он понял меня, Люк крикнул в сторону дома:

— Эй, мужик, а как ты уходить будешь?

А я пополз вдоль дома.

Из глубины комнаты донесся все тот же сипатый голос:

— А вы сей момент винтари и пистоли покидаете и вдоль улицы пойдете себе…

— Ага, разбежался один такой об стену! — Это Люк.

— Чего? — не понял сипатый.

А я все ползу и ползу… Левая нога мозжит, пот лицо заливает, а я ползу. Стоп!

А ведь гад-то этот — от меня метрах в двух, не дальше, сипит. То есть я сейчас — аккурат под тем окном, у которого он стоит. Помахав рукой Люку, я показал ему, чтобы он продолжал забалтывать противника.

— А того! Где гарантия, что ты по нам не выстрелишь?

— Чего? Не боись, не стрельну!

«Ага, стоит в простенке, прямо у стены», — определил я.

— Давай так, я сяду на мотоцикл и уеду, а напарник мой покараулит, чтобы ты глупостями не занимался.

Я нежно кладу автомат на землю и вытягиваю из кобуры «ТТ». Взвожу курок «Черт, понять бы еще, где заложница эта?»

— Не, начальник, плохо ты торгуешься! Я этой девке мозги сейчас вышибу, чтоб ты думал быстрее…

«Да он же время тянет в расчете, что на стрельбу немцы среагируют!» — осеняет меня.

Пытаюсь сесть на корточки. Из-за раны левая нога слушается плохо, но пока держит. Так, подоконник метрах в полутора от земли.

Внезапно в доме бахает винтовочный выстрел, и раздается истошный женский визг.

«Вот гад!» — Я выпрямляю обе ноги.

— Не зассал, началь…

Бах! Пуля входит полицаю под подбородок. Ох, не зря я в свое время настрелял в МП-8[55] себе второй разряд…

— Зельц, пулей сюда! — ору я.

Из палисадника, как медведь из малины, выламывается Люк. Оба бегут к дому, а я сползаю по стене.

Люк, чуть не снеся дверь, забегает в сени. Зельц останавливается передо мной:

— Товарищ старший лейтенант, Антон, что с вами?

— Да ногу немного зацепило.

— Я… я сейчас перевяжу вас.

— Не надо. Я уже сам справился. Ты лучше на двор сходи, там мужик какой-то валяется. Вроде живой был.

Подобрав «ППД», я оперся о стену и встал. «Надо посмотреть, кто там такой продвинутый был, что заложников догадался взять…»

С некоторым трудом — адреналин из крови уже улетучился, я дохромал до сеней и, взобравшись на крыльцо, вошел в дом.

В большой, когда-то чисто убранной комнате я увидел Люка, бормочущего что-то успокаивающее молодой, лет двадцати, не больше, девчонке, которая сидела на полу у русской печи, обнимая двух мальчишек лет пяти. На печке я заметил следы от пулевых попаданий. Застреленный мной полицай лежал на полу, вытянувшись во весь рост. Рядом валялся обрез трехлинейки.

«М-да, дядя, желание покуражиться сыграло с тобой злую шутку. Если бы ты не жахнул в печь, желая поторопить Люка, может, и был бы у тебя шанс опередить меня. И уж точно, ты бы от окна не отвлекся», — подумал я, усаживаясь на лавку.

— Сань, слышь, а чего вы пальбу открыли? — задал я Люку давно волновавший меня вопрос. — И что с рацией твоей?

— А, я сам дурак. Аккумулятор посадил. Видимо, забыл ночью выключить. А со стрельбой… Это у Зельца нервы не выдержали. Падлы эти, — кивок в сторону трупа, — дядьку… Ну, что нас молоком поутру угощал — к стене колышками прибили. А он — мужик пожилой уже был, вот у него сердце от боли не выдержало.

Что-то ухнуло у меня в груди.

— За что его так? — просипел я не хуже, чем застреленный мной полицай.

— Это я виновата… — всхлипывая, сказала вдруг девушка. — Дура яааааа….

— Так, гражданочка, давайте без рыданий! — попытался вернуть разговор в конструктивное русло Саша.

— Яааааа, бинты постиралаааа и на забор повесилаааа… — захлебываясь слезами, проговорила девчонка. — Дядькоооо Остап увидел и пошел их снимать, а тууут немцы в деревнююю приехалиии… Вот он и пошел их молокооо… угощааать…

— Так, девонька, плакать позже будешь, а сейчас по порядку рассказывай! — прикрикнул я на нее.

Странно, но то, что я повысил голос, подействовало, а может, это немецкий плащ мне солидности добавил, однако девушка вытерла глаза и продолжила свой рассказ уже более внятно:

— Немцы уехали, но тут как раз эти гады приехали, — и она показала рукой на труп полицая. — А Федька ко мне давно уже приставал… Еще до войны начал, когда я к дядьке Остапу на каникулы приезжала.

— С этим понятно… — прервал я ее, — а бинты-то откуда взялись?

— Так у нас в сарае лейтенант раненый отлеживался. Танкист он.

«Так вот почему форма серая…» — понял я…

Стукнула входная дверь, и в сенях послышались шаги. «Зельц, скорее всего. Что-то быстро он…»

— Товарищ лейтенант, помогите мне, пожалуйста! — донеслось из «деревенской прихожей».

Люк, не задавая лишних вопросов, встал и вышел в сени. Вскоре они внесли в комнату высокого молодого парня, одетого в замызганную и изорванную серую гимнастерку и темно-серые бриджи. Лицо его «украшала» богатая коллекция синяков и ссадин. Левый глаз заплыл так, что было непонятно, видит ли он им вообще. Кисть и предплечье его левой руки были замотаны тряпками, а на черных петлицах действительно красовалось по два «кубаря».

— Давай его на лавку положим, — предложил Люк Дымову.

— Лучше — на пол, — вмешался я. — На полу просторнее и падать некуда.

— Ты бы, Антон, чем шутить — сбегал бы да мотоцикл во двор загнал.

— Извини, дорогой… Бегать мне сейчас — ну совершенно не с руки… Точнее — не с ноги.

— Это почему же? — странно, что Люк не заметил, что я хромаю.

— Дядя — пиф-паф, ножка — бо-бо! — жизнерадостно, насколько смог, пояснил я. — Так что, товарищ лейтенант, сами за транспортом… идите. А еще лучше, если ты сбегаешь и пригонишь мой мотоцикл, а я пока танкиста обихожу.

Немного полюбовавшись на удивленную Сашкину физиономию, я отлепился от лавки и похромал к лежавшему на полу танкисту.

— Ну, блин… Партизан хренов. Ты так бодро под окнами скакал, что я и не заметил…

— Не заметил — это хорошо. Но за моим байком ты все-таки сбегай.

Осмотрев руку танкиста и поняв, что имеет место перелом лучевой и локтевой костей, а также сильный ушиб мягких тканей кисти, я перешел к осмотру головы.

«Так, вроде ничего страшного — поверхностные рассечения. Выглядит страшно, но совершенно неопасно», — думал я, аккуратно ощупывая голову пациента. Попутно я продолжал «опрос местного населения»:

— Гражданочка, а как давно командир у вас?

— Две недели, как его дядька… (всхлип) Остап, (еще один всхлип) за речкой нашел. Товарищ командир без памяти был. Неделю почти в себя не приходил.

«Странно, рана пустяковая, а без памяти… Может, контузило его? Или сотрясение?»

— А вас, девушка, как зовут?

— Лида.

— Вы комсомолка?

— Да, товарищ… — Тут она присмотрелась ко мне повнимательней и осеклась.

Ее можно было понять, встреть я фотографию себя нынешнего неделю назад где-нибудь на просторах Интернета, ни за что не определил бы, кто на картинке изображен! Немецкий мотоциклетный плащ, измазанный грязью и кровью, из-под него выглядывают непонятные пятнистые штаны. Немецкую каску я оставил в коляске мотоцикла, а советскую пилотку потерял во время всех этих скачек, поэтому моя голова была украшена прямо-таки колтуном из мокрых и припорошенных уличной пылью волос. Добавим к этому трехдневную небритость и нездоровый блеск глаз, и образ «маньяка — грозы пионерских лагерей» готов.

— Старший лейтенант… — успокаиваю я Лиду.

— А… каких войск? — не успокаивается комсомолка.

— Третьей, имени взятия Берлина, партизанской бригады!