Старик Хоттабыч (1958, илл. Ротова) - Лазарь Лагин

«Неужели мы наскочили на подводную скалу?» – подумал он, поспешно натягивая штаны, и тут же поймал себя на том, что эта мысль не только не испугала его, но даже доставила какое-то странное, жгучее чувство тревожного удовлетворения.

«Как это здорово! – пронеслось у него в мозгу, пока он лихорадочно зашнуровывал ботинки. – Вот я и попал в настоящее приключение! Красота! На тысячи километров кругом ни одного парохода. А у нас, может быть, и радиостанция не работает!..»

Вмиг перед ним вырисовалась увлекательнейшая картина: корабль терпит бедствие, запасы пресной воды и продовольствия иссякают, но все экскурсанты и команда «Ладоги» держат себя мужественно и спокойно, как и надлежит советским людям. Но лучше всех ведёт себя, конечно, он – Волька Костыльков. О, Владимир Костыльков умеет смотреть в глаза опасности! Он всегда весел, он всегда внешне беззаботен, он подбадривает унывающих. А когда от нечеловеческого напряжения и лишений заболевает капитан «Ладоги» – Степан Тимофеевич, он, Волька, по праву берёт руководство экспедицией в свои стальные руки…

– Какова причина, нарушившая сон, столь необходимый твоему неокрепшему организму? – прервал его сладостные мечты позёвывавший со сна Хоттабыч.

– Сейчас, старик, узнаю… Ты только не беспокойся, – подбодрил Волька Хоттабыча и побежал наверх.

На спардеке, у капитанской рубки, толпились человек двадцать полуодетых экскурсантов и о чём-то тихо разговаривали. Чтобы поднять их настроение, Волька сделал весёлое, беззаботное лицо и мужественно произнёс:

– Спокойствие, товарищи, прежде всего спокойствие! Для паники нет никаких оснований!

– Верно сказано насчёт паники. Золотые слова, молодой человек! Вот ты и возвращайся к себе в каюту и спокойно ложись спать, – улыбнулся ему в ответ один из экскурсантов. – А мы тут, кстати, как раз и не паникуем.

Все рассмеялись, и только Волька почувствовал себя как-то неловко. Кроме того, на воздухе было достаточно свежо, и он решил сбегать в каюту, чтобы накинуть на себя пальтишко.

– Прежде всего спокойствие, – сказал он дожидавшемуся его внизу Хоттабычу. – Никаких оснований для паники нет. Не пройдёт и двух дней, как за нами придут на каком-нибудь мощном ледоколе и преспокойно снимут нас с мели. Можно было бы, конечно, сняться и самим, но слышишь: машины не шумят, что-то в них испортилось, а что именно, никто разобрать не может. Конечно, нам придётся испытать кое-какие лишения, но будем надеяться, что никто из нас не заболеет и не умрёт.

Волька с гордостью слушал самого себя. Он и не предполагал, что умеет так легко и убедительно успокаивать людей.

– О горе мне! – неожиданно засуетился старик, бестолково засовывая босые ноги в свои знаменитые туфли. – Если вы погибнете, я этого не переживу. Неужели мы напоролись на мель? Увы мне! Уж лучше бы шумели машины. А я хорош! Вместо того чтобы использовать своё могущество на более важные дела, я…

– Хоттабыч, – строго перебил его Волька, – докладывай немедленно, что ты там такое натворил!

– Да ничего особенного. Просто, заботясь о твоём спокойном сне, я позволил себе приказать машинам не шуметь.

– Ты это серьёзно?! – ужаснулся Волька. – Теперь я понимаю, что случилось. Ты приказал машинам не шуметь, а работать без шума они не могут. Поэтому ледокол так внезапно и остановился. Сейчас же отменяй свой приказ, а то ещё, того и гляди, котлы взорвутся!

– Слушаю и повинуюсь, – отвечал дрожащим голосом изрядно струхнувший Хоттабыч.

В ту же минуту машины вновь зашумели, и «Ладога» как ни в чём не бывало тронулась в путь. А капитан, судовой механик и всё остальное население парохода терялись в догадках о причине внезапной и необъяснимой остановки машин и столь же загадочного возобновления их работы.

Только Хоттабыч и Волька знали, в чём дело, но по вполне понятным соображениям никому об этом не рассказали. Даже Жене.

Женя, впрочем, так и не просыпался.

Волька по этому поводу даже сострил:

– Если бы устроили международный конкурс – у кого самый крепкий сон, то Женя получил бы первую премию чемпиона мира по сну.

Хоттабыч льстиво захихикал, хотя он тогда и понятия ещё не имел, что такое конкурс, да ещё международный, и что такое чемпион. Но он рассчитывал этим хихиканьем задобрить Вольку.

Однако это нисколько не помогло старому джинну избежать неприятного разговора.

Присев на краешек Хоттабычевой койки, Волька решительно промолвил:

– Знаешь что, давай поговорим, как мужчина с мужчиной.

– Я весь внимание, о Волька! – отвечал Хоттабыч с преувеличенной жизнерадостностью.

– Ты никогда не пробовал подсчитать, на сколько лет ты меня старше?

– Как-то не приходило в голову. Но, если ты мне позволишь, я с радостью подсчитаю.

– Не надо. Я уже подсчитал. На три тысячи семьсот девятнадцать лет, или ровно в двести восемьдесят семь раз! И когда нас видят люди вместе на палубе или в кают-компании, они, наверно, думают так: хорошо, что за этими мальчиками всё время присматривает такой уважаемый, мудрый и уже не молодой гражданин. Правильно я говорю?.. Ну, чего ты молчишь?..

Но Хоттабыч, понуро опустив свою буйную седую головушку, словно полон рот воды набрал.

– А на самом деле что получается? На самом деле вдруг получилось, что я отвечаю и за твою жизнь, и за жизнь всех остальных пассажиров, потому что раз я тебя выпустил из бутылки, а ты чуть не погубил целый ледокол со всеми пассажирами и командой, то мне за это голову оторвать мало.

– Пусть только кто-нибудь попробует оторвать голову такому достойному отроку, как ты! – перебил его Хоттабыч.

– Ладно, ладно! Ты мне не мешай… Так вот, мне твои чудеса уже поперёк горла стоят. Джинн ты, конечно, очень даже могущественный (Хоттабыч горделиво приосанился), но и в современной жизни и в современной технике ты разбираешься чуть побольше, чем новорождённый младенец. Понятно?

– Увы, понятно.

– Значит, давай так договоримся: хочешь сотворить какое-нибудь чудо, посоветуйся с людьми.

– Я буду советоваться с тобой, о Волька. А если ты будешь отсутствовать или готовиться к переэкзаменовке (Волька поморщился), то с другом нашим, Женей.

– Клянёшься?

– Клянусь! – горячо воскликнул старик и что есть силы стукнул себя кулаком в грудь.

– А теперь спать! – скомандовал Волька.

– Есть спать! – браво ответил Хоттабыч, который успел уже набраться всяких морских словечек и выражений.

LVIII. Обида Хоттабыча

К утру «Ладога» вошла в полосу густых туманов. Она медленно продвигалась вперёд, каждые пять минут оглашая пустынные просторы мощным рёвом своей сирены. Так полагалось по законам кораблевождения. В туманную погоду корабли должны подавать звуковые сигналы – всё равно, находятся ли они на самых бойких морских путях или в пустыннейших местах Северного Ледовитого океана, – чтобы не было столкновений.

Сирена «Ладоги» нагоняла на пассажиров тоску и уныние.

На палубе было неинтересно, сыро, а в каютах скучно. Поэтому все кресла и диваны в кают-компании были заняты экскурсантами. Одни играли в шахматы, другие – в шашки, третьи читали. Потом и это всё надоело. Решили попеть.

Пропели хором и в одиночку уйму песен, плясали под гитару, под баян. Один узбек – знатный хлопковод – сплясал под Женин аккомпанемент. Надо бы под бубен, но бубна не было, и Женя довольно лихо выстукивал пальцами ритм на эмалированном подносе. Всем понравилось, кроме узбека. Но и тот из вежливости похвалил.

Потом молодой заготовщик с московской фабрики «Парижская коммуна» стал показывать карточные фокусы.

На этот раз очень понравилось всем, кроме Хоттабыча.

Он отозвал Вольку в коридор:

– Разреши мне, о Волька, развлечь этих добрых людей несколькими простенькими чудесами.

Волька вспомнил, к чему эти «простенькие» чудеса чуть не привели в цирке, и замахал руками:

– И не думай!

Но, в конце концов, он всё же согласился. Уж очень жалостливо смотрел ему в глаза Хоттабыч.

– Хорошо. Но только карточные чудеса. Ну, и ещё с шариками от пинг-понга, что ли.

– Я никогда не забуду твоего мудрого великодушия! – воскликнул благодарный Хоттабыч, и они вернулись в кают-компанию.

Как раз в это время молодой заготовщик показывал действительно превосходный карточный фокус. Он предлагал выбрать, не показывая ему, карту, всунуть её обратно в колоду и перетасовать. Затем он сам тасовал, и первой сверху обязательно оказывалась та самая, выбранная, карта.

Когда он получил сполна причитающиеся ему аплодисменты и вернулся на место, Хоттабыч попросил у собравшихся разрешить и ему позабавить их несколькими немудрящими чудесами.

Он так и сказал: «немудрящими», этот хвастливый старик.

Конечно, ему разрешили и наперёд, авансом, наградили рукоплесканиями.