Гордое сердце - Перл Бак

Сюзан завертывала статуи в грубую мешковину, которой обматывала нижний слой старых, мягких тряпок. У плотника она заказала себе ящик из планок, состоявший из двух частей; когда она запакует все части статуй, то закроет их ящиком, как скорлупой. И обе половинки она скрепит с помощью толстых планок. Тихонько работая, Сюзан напевала: «Ах, это будет — слава мне…» — затем осеклась и ошеломленно подумала, что поет совершенно неосознанно. Она услышала скрип ворот, и когда посмотрела вниз, то там уже стоял Майкл и смотрел на нее снизу вверх, задрав голову.

— Вы мне не говорили, что создаете такую огромную вещь, — упрекнул он.

— Ты у меня не спрашивал, — отрезала она.

— Пожалуйста, разверните ее, чтобы я мог посмотреть! — попросил он.

— Ни за что! — ответила она. — Все готово к отправке.

И действительно, она не стерпела бы ни дня промедления. Она, наконец, написала Джонатану Хэлфреду, и он незамедлительно ответил, чтобы она не спешила. Место уже подготовлено. Но утром она послала ему телеграмму: «Они уже в пути». А он телеграфировал в ответ: «Мы встретим их со всеми почестями». Сюзан прикрепила последний кусок мешковины и спустилась с лесенки.

— Ее еще надо отправить на отливку, но если ты через пару месяцев посетишь мемориальный зал Хэлфреда, то увидишь ее там.

— Между прочим, я теперь буду жить в Нью-Йорке, — сказал Майкл небрежно. — Подождите, я помогу вам это поднять.

Они подняли сначала одну половину ящика, а затем другую.

— Подержи его минутку, пока я не прибью первую планку.

Каждый удар молотка падал точно на головку гвоздя. Когда-то Марк сказал ей: «Насколько я помню, ты единственная женщина, которая всегда точно попадает в шляпку гвоздя».

— Вчера в Нью-Йорке я встретился с Мэри, — громко сказал Майкл.

— Да?

— Мы поужинали вместе, потом сходили в Центральный парк.

Сюзан взмахнула молотком, но на сей раз не попала.

— Тебя огорчает, что Мэри не хочет выйти за тебя замуж?

— Даже и не знаю, — медленно произнес Майкл. — Пожалуй, нет. Пока она меня, конечно, оставляет рядом с собой, когда мне того хочется.

— А она оставляет? — поинтересовалась Сюзан.

— Да, — тихо сказал Майкл.

Сюзан начала быстро стучать молотком. Да, Майкл изменился. Он уже не был тем мальчиком со светлыми волосами, той очаровательной моделью, голову которой она вылепила, чтобы его мать навсегда запомнила, каким красивым он был.

— Ты останешься здесь?

— Нет. Я только приехал за вещами. Вообще не знаю, когда вернусь сюда.

Он помог ей заколачивать ящик, затем взял кисть и баночку с черной краской и размашистыми мазками написал адрес, который продиктовала ему Сюзан: Эндрю Кенли, литейные мастерские Кенли, Маунт Хай, Нью-Йорк.

Он помог ей прикрепить к ящику маленькие колесики и откатить его к воротам риги. Завтра утром тут остановится один знакомый фермер и погрузит ящик на свою машину. Все, что она могла сделать, было сделано. Уже смеркалось, когда они направились к дому.

— Заскочишь на минуту? — спросила она.

— Нет, спасибо. Мне хотелось бы завтра возвратиться как можно быстрее в город.

Он был весь в нетерпении. Она чувствовала это по его голосу, взгляду, по всему, что он делал. Она видела четкий, темный профиль на фоне неба, когда он стоял напротив нее в открытых дверях.

— Ну что ж, до свидания, — сказала она.

— До свидания, — попрощался он.

Если бы она лепила его голову сейчас, то никто бы не подумал, что это один и тот же человек. Но она не была уверена в том, что достаточно хорошо знает Майкла, чтобы вылепить его по памяти. Она стояла и смотрела ему вслед. Он не вписывается в ее жизнь — нет, сейчас уже нет. Чего-то в нем недоставало. Может быть, той прозрачной чистоты, которая раньше ощущалась в нем. А теперь он думает только о Мэри, его чарующее сияние исчезло. Майкл вскочил в машину, и она резко тронулась. Когда он исчез из виду, Сюзан медленно направилась к дому.

Наблюдая, как ящики грузят на машину и как та подскакивает на ухабах пыльной сельской дороги, Сюзан почувствовала себя так, словно все ушли и покинули ее. Она стояла под утренним солнцем, испытывая растерянность от этого нового одиночества. Джон с Марсией прибежали посмотреть на грузовик и остались стоять рядом с Сюзан. Она слышала, как Джон сказал Марсии:

— Пора возвращаться на лодку.

— На какую лодку? — спросила Сюзан.

— На ту, которую мы делаем, — сказал Джон.

— Где? — спросила она.

— В саду, — ответил он нетерпеливо. — Обычно ты столько не спрашиваешь, мамочка!

Не дожидаясь ответа, он вприпрыжку побежал по газону.

— Я пойду с Джоном, — сказала Марсия и убежала.

Сюзан проводила детей взглядом; она гордилась ими, и ее только немного печалило, что она как-то оторвана от них. И как бы она ни старалась, она не сможет заменить им Марка. Она не обладала умением Марка жить в их маленьком подвижном мире, а они, в свою очередь, не могли проникнуть в ее мир. У детей, пожалуй, не существует настоящего чувства товарищества. Л ведь она так отчаянно хотела их. Она не забыла, как тогда уговаривала Марка. И если бы он был жив, она захотела бы иметь еще и еще. Когда она носила в себе ребенка, то все ее существо ощущало умиротворение от процесса созидания, происходящего в ней. Но дети рождались, росли и уходили. Что она ни создавала, все заканчивалось по законам жизни: все от нее уходило и переставало быть частью ее существа. И так каждый раз она оставалась одна.

Сюзан ушла в ригу. Там она медленно и тщательно очистила инструмент, смазала его маслом и сложила. Затем вынесла обломки и отходы, которые остались от статуй, вытерла пыль и пол и навела во всем порядок. Написала перечень всего имеющегося материала и отметила, что ей надо заказать. Когда в полдень она покидала ригу, все было подготовлено к дальнейшей работе. Ворота риги она уже не запирала.

Сюзан беспокойно задумалась над своей будущей работой, так как работа стала ее потребностью. После обеда она отправилась на длительную прогулку и на все, что видела, смотрела, как на возможный сюжет — на фермера, пашущего в поле, ястреба, рвущего мертвого зайца, фазана, вспугнутого из гнезда. Гнездо лежало у ее ног, как бесформенная, встрепанная кучка травы, а в нем два коричнево-жетлых яичка. Но все ей, однако, казалось напрасным. Она не видела смысла в копировании внешних форм. Она могла бы выполнить портреты детей только из-за их красоты, или же высечь в камне гордый и прекрасный образ своего отца. Но даже и такие сюжеты сами по себе не были целенаправленными, если они не исходили из ее внутренней потребности.