Гордое сердце - Перл Бак

— Да, — согласилась Сюзан, — почему бы и нет? Пошли ее ко мне, мамочка.

— Ну, раз тебе так хочется, — как обычно, неуверенно сказала мать.

Мэри, собственно, ее не очень интересовала. Она не хотела никого видеть. Но с Мэри все же веселее, чем с матерью. Мэри будет думать только о себе, а не о ней. Мэри не заметит, будет ли Сюзан утром бледной…

Когда же наконец она уже сможет спать крепко, долгими часами, а не мучиться в постели, просыпаясь от каждого шороха или скрипа половицы, чтобы снова и снова осознавать, что Марка уже нет в живых?.. Мэри не будет обращать на нее внимания и не будет огорченно говорить: «Сюзан, ты опять ничего не ешь». Когда, наконец, она снова будет ощущать голод?

— Ты молодец, Мэри, что приезжаешь домой на каникулы, — сказала она ей, когда Мэри пришла с чемоданом. Каждый раз, когда та приезжала, Сюзан находила ее сильно изменившейся. Она прилично выросла, и ее нездорово бледный внешний вид изменился в лучшую сторону. Теперь она была стройной, черноволосой и одевалась с большим вкусом.

— Почему бы мне с вами не побыть? — заметила та равнодушно. — Где моя комната?

Джейн приготовила маленькую комнату для гостей, и Сюзан принесла букет желтых роз, которые поставила в вазу на туалетном столике. Она отвела Мэри наверх и задумалась в растерянности, что делать дальше. Мэри одновременно была и близкой и чужой. Но Мэри энергично покончила с ее колебаниями.

— Через минуту я буду внизу, — сказала она, и Сюзан ушла.

Первое время ей было очень трудно говорить с кем-либо. Она привыкла к рассказам Марка о неважных и приятных событиях. Он рассказывал, даже не ожидая, отзовется ли она или вообще не ответит. А Сюзан по привычке слушала его и при этом мечтала, потому что его рассказы не полностью занимали ее. Но они были успокаивающими и приятными. Теперь, когда люди ждали, что она разговорится, Сюзан не знала, с чего начать.

Но и Мэри не отличалась особой разговорчивостью. Было такое впечатление, словно в доме никого нет. Она часами сидела и читала, потом отбрасывала книжку, натягивала коричневое пальто из твида и с непокрытой головой уходила побродить по полям. Вечером Мэри быстро отправлялась спать и ничего не хотела от Сюзан. Она лишь коротко прощалась: «Спокойной ночи, Сюзи. До завтра».

Потом Сюзан снова оставалась наедине с ночью. День она могла заполнить множеством мелких забот о детях, о доме, немного шитьем. Платья Марсии надо было отпустить, и она их отпустила. Джон хотел красный свитер, и она связала его. Марк обычно смотрел на ее пальцы и говорил: «Мне нравится наблюдать за тобой, когда ты что-то делаешь. Твои руки точно знают, что им надо делать, и все у них получается так просто». Она смеялась, потому что в душе гордилась своими чуткими, сильными пальцами. Теперь быстрота совершенно не имела ценности, так как для нее не существовало часа, к которому она хотела закончить работу. Но руки Сюзан остановить не могла, ибо они привыкли к быстроте и работали автоматически.

Она немного читала и захаживала к родителям поиграть на рояле, пока отец однажды не сказал ей: «Я этот рояль отправлю тебе. С того времени, что ты здесь не живешь, музыкой все равно никто не интересуется».

— Ты, естественно, можешь забрать его, Сюзан, — промолвила мать с некоторой обидой, — но тебе не стоило бы, папочка, утверждать, что я не люблю музыку. С удовольствием слушаю красивые мелодии.

Он не ответил. Он никогда не отвечал ей; и рояль перевезли. И так в течение дня по несколько часов она играла на рояле и была благодарна отцу за это.

Но что бы она ни делала, день кончался и наступала длинная, бессонная ночь. От отчаяния и собственной опустошенности она однажды накинула старый голубой жакет, хотя не имела желания браться за работу, прошла по скованной морозом траве в ригу, зажгла газовую лампу и без всякого удовольствия начала размешивать темную массу глины, которая постепенно становилась податливой. Целый час она упрямо работала вопреки собственной воле. Она все еще думала, что Марк ушел от нее и что ей вообще не важно, что она теперь делает. Но затем в глубине ее души постепенно начал разгораться старый огонь, более глубокий, чем мысли, чем жажда познания, и механическая работа превратилась в созидание. Только так она могла забыть, что Марк мертв. Бессонные ночи выматывали ее, пока она не прикоснулась к глине; и только работа помогла ей забыться, и забытье было столь же успокоительным, как крепкий сон. Она уже целый день не опасалась, что снова наступит ночь.

Только одной ночи она еще боялась: Сочельника. Сюзан не могла забыть, как каждый год они с Марком проводили праздник. Теперь она без него, с Мэри заполняла маленькие чулочки разными подарками, которые сама накупила. Сестры вообще не разговаривали, за исключением редких случаев.

— Это ножик для Джона, — сказала Сюзан. — Он хочет заниматься вырезыванием, как дедушка. И ведь, наверняка, порежется.

— Раньше или позже, все равно порежется, — согласилась Мэри. — А кукла, естественно, для Марсии.

— Она уже почти не играет в куклы, — пожалела Сюзан.

— Я никогда не любила играть в куклы, — сказала Мэри и зевнула. — А ты любила.

Сюзан кивнула.

— Пожалуй, поэтому я их постоянно покупаю Марсии.

Через несколько минут все было готово. Мэри опять зевнула.

— Пойду, прилягу, — сообщила она Сюзан. — Я дома не могу отоспаться досыта. В Нью-Йорке я достаточно провела бессонных ночей. Там столько дел, а здесь такое спокойствие.

— Ты довольна своей жизнью? — спросила Сюзан.

— Обожаю ее, — страстно ответила Мэри. — Я только надеюсь, что смогу там остаться до самой смерти. У меня такое ощущение, что так и выйдет. Нам обещают места, когда я окончу школу. Я займусь созданием моделей одежды — вечерними туалетами и шляпами.

На середине лестницы она остановилась, высокая, угловатая, элегантная, и заметила как бы между прочим:

— Возможно, у меня будет возможность помочь тебе, Сюзи, если ты опять слепишь какой-нибудь фонтанчик, фигурку, что-то в этом роде. Я, вероятно, смогла бы продать их для тебя.

Впервые со смерти Марка Сюзан ощутила болезненный укол.

— Такие безделушки я делать не буду, — сказала она гордо. — Я еще никому не говорила, что Джонатан Хэлфред выбрал мою работу для больницы, которую построили в память его отца. Я теперь работаю над этим.

— Ты имеешь в виду Хэлфреда-Мида? — осведомилась Мэри холодным тоном.

— Да, его.

— Это клево. И давно ты об этом узнала?

— С того дня, как Марк попал в больницу.

— Не похоже на тебя, чтобы ты такое сообщение скрыла. — Мэри роняла одно слово за другим, словно кусочки льда.