Факелоносцы - Розмэри Сатклифф

— На этот раз глаза мои открыты, потому что я уже искал тебя. Когда до меня дошла весть, что кавалерия Амбросия спустилась в долину, я собрал кое-какие мази и поспешил сюда узнать, могу ли я помочь раненым. Я думал, найду тебя здесь, среди конников Арта-Медведя, — сказал он, улыбнувшись. — Но случилось так, что ты сам нашел меня. Есть ли у тебя на теле раны, которые требуют врачевания?

— Так, пустяковая царапина, не сравнить с той, натертой сакским ошейником, помнишь?

— Покажи мне.

Стоя у очага, Аквила расстегнул пряжки, стащил с себя кожаную тунику и спустил нижнюю тунику до талии, обнажив неглубокий разрез вдоль ребер, успевший слегка воспалиться, ибо на него постоянно давили ремни. Нинний осмотрел рану, затем позвал одну из женщин и велел ей принести теплой воды из котла. Он усадил Аквилу на мешок с шерстью и, заставив отклониться в сторону, промыл воспаленное место, а затем наложил ту же самую мазь, что и тогда, много лет назад. Аквила, опираясь на локоть, смотрел вниз, и перед ним все немного плыло от дыма, от запаха овечьего руна, человеческого тела и крови; он следил за игрой огня на мозаичных фигурах на растрескавшемся полу, на фигурке девушки с цветущей веткой в одной руке и птицей в другой, скорее всего это была аллегория Весны. Как странно, думал он, встреча с братом Ниннием не вызвала у него удивления — словно так и должно было быть, словно он облачился в привычные одежды. Мазь холодила раненый бок, успокаивая боль и прогоняя тревогу. На душе становилось спокойно, впрочем, так всегда происходило, когда рядом оказывался брат Нинний, он приносил с собой покой и чувство защищенности.

— Значит, в здешних лесах ты нашел наконец место, где решил остановиться? — сказал Аквила, снова натягивая на себя нижнюю тунику.

— Да, я и мои пчелы, мы нашли приют в соседней долине, к северо-западу отсюда. — Брат Нинний помог ему надеть жесткую кожаную тунику и застегнуть ремни. — Расслабь нижнюю пряжку, иначе ты снова натрешь рану, — сказал он. — Мои ульи со мной, есть у меня и бобовые грядки, и садик с лекарственными растениями — всё, как и прежде. Сейчас я возвращаюсь к ним. Ты последний, кому сегодня потребовалось мое лекарское уменье, больше я здесь не нужен.

Аквила вдруг отчетливо вспомнил развилку ниже ясеневого леса, когда он пошел одной дорогой, а Нинний другой. Он поднялся на ноги и, боясь, что Нинний будет возражать, торопливо сказал:

— Я тебя немного провожу.

— Но ты устал, мой друг, и тебе необходим сон.

Аквила провел тыльной стороной ладони по лбу:

— Я устал, но нуждаюсь в твоем обществе больше, чем во сне. Я… — Он осекся, опустил руку и посмотрел на Нинния. — Позволь мне пойти с тобой, Нинний, это лучше, чем бродить всю ночь по лагерю.

Они глядели друг на друга, забыв о женщинах и сидящих вокруг очага раненых, внимательно наблюдавших за ними. Аквила подумал: сейчас начнутся расспросы, но брат Нинний, видно, не растратил своего дара никогда не задавать вопросов.

— Тогда пойдем, друг, — только и сказал он.

Очень скоро они покинули лагерь и двинулись на северо-запад вверх по склону холма, через лесистые террасы. Ветер в деревьях стонал, как море в непогоду, и серебристый свет то появлялся, то исчезал, когда рваные тучи проносились по небу. Земля в лесу вся была усеяна сорванными ветками, и они то и дело цеплялись за ноги. Брат Нинний шагал сквозь бушующую стихию, словно ступал по ухоженной дорожке, ведущей к дому. Они перевалили через широкий гребень холма и стали спускаться. Дым, который принес налетевший порыв ветра, и лай собак свидетельствовали о близости деревни, может быть, той самой, о которой говорил Арт.

— Эти люди тоже танцуют на празднике Белтин во славу Рогатого, как и твой железный народ? — спросил Аквила.

— Да, — донеслось до него из темноты. — Но в промежутке они, как и те, слушают Слово Божие.

Они вышли к речушке с меловым дном — быстрый поток тащил нити водорослей, в которых запутались охапки ольховых листьев, — и пошли вдоль нее: Нинний — впереди, Аквила послушно — за ним. Вскоре лес стал редеть, и заросли тиса и дуба уступили место бузине и боярышнику, лесному ореху и иве, но и этот кустарник уже почти кончился, и показались голые склоны.

Брат Нинний вдруг споткнулся обо что-то и едва не упал. Аквила, шедший за ним, услышал тихое восклицание.

— Что там такое? — спросил он.

— Человек… Человеческое тело. — Нинний опустился на колени среди поломанных веток и сухих стеблей болиголова.

— Сакс?

— Скорее всего. Но сейчас я знаю одно — предо мною человеческая плоть. — Нинний перевернул тело, и неясное бледное пятно проступило в темноте. И в то же мгновение из-за туч выплыла луна и поток света хлынул вниз на заросли орешника, заливая серебром разбушевавшуюся ночь. И смутное пятно вдруг превратилось в лицо, окруженное спутанными темными волосами, лицо человека в сакском боевом одеянии. Теперь оно не было искажено яростью, как в тот день, когда рухнула стена из щитов, напротив, оно было полно покоя, как лица, вырезанные на могильных плитах.

На Аквилу словно обрушился удар, на миг ослепивший его, а следом наступило прозрение: да, он предчувствовал, вернее, знал, что он здесь найдет! И ему показалось, что ветер стих и замер в молчании лес.

21

Возвращение Одиссея

Руки Нинния обшарили тело молодого воина.

— Жив, но плечо рассечено до кости, — сказал он, подняв наконец голову и взглянув на Аквилу. — Скоро он придет в себя, но, боюсь, хорошего для него в этом мало.

И как бы в подтверждение его слов, далеко в лесной темноте снова раздался пронзительный крик, какой Аквила уже слышал в начале вечера. Охота все еще продолжалась.

Он прислушался, напряженно вытянув шею в сторону, откуда донесся крик, затем опустился на одно колено возле юного сакса. Лунный свет весело плясал на рукояти сакского меча. Аквила отстегнул меч и вместе с портупеей забросил его подальше в речку — там, среди ольховых корней ему место, целее будет… Он подсунул руки под спину мальчика, чтобы удобнее было его поднять. Сейчас, в этот миг, вся душевная тревога, смутное, неподвластное Аквиле беспокойство последних дней сошлись в одной точке, словно на кончике стрелы, направленной к цели.

— Еще далеко до твоего дома? Мешкать нельзя!

— Совсем близко. Если бы я не пригасил огонь перед тем, как уйти, ты бы уже с вершины холма увидел свет от очага, — сказал брат Нинний. — Давай-ка мне его и уходи. И забудь, что мы сегодня ночью гуляли по холмам.

Аквила покачал головой, даже не вдаваясь в смысл сказанного. Он чуть пошатнулся, когда поднял на руки тяжелое тело.

— Показывай дорогу, я — за тобой.

Нинний взглянул на него с каким-то странным любопытством, потом встал с колен и шагнул вперед, раздвигая и придерживая ветки.

— Раз так, пошли, — сказал он.

Аквила двинулся за ним, пошатываясь и спотыкаясь под тяжестью ноши. Но скоро заросли бузины и орешника остались позади, и перед ними открылось ровное пространство. Травы в лунном свете тускло отливали серебром, тут и там темнели кусты утесника. А на расстоянии примерно полета стрелы виднелась уютная, крытая папоротником хижина, сидящая на кусочке обработанной земли, будто курица в разогретой солнцем пыли.

— Подожди меня здесь. Хочу удостовериться, все ли в порядке, — сказал Нинний. — Когда услышишь свист, можешь идти.

Аквила остался один. Он стоял и смотрел, как постепенно удаляется приземистая фигура монаха, мелькая среди кустов утесника, пока ее совсем не поглотил темный проем двери. Он заприметил три улья, притулившиеся к хижине, как цыплята к наседке, и обрадовался им, словно встретился со старыми знакомыми. Значит, будет светлый тимьянный мед, не такой тягучий, как вересковый, но такой же сладкий.

Послышался тихий свист, и тут же в хижине загорелся свет. Пока Аквила ждал, он, чтобы не держать сакса на весу, опустился на одно колено. Он не хотел класть мальчика на землю, поскольку не был уверен, хватит ли у него сил поднять его так, чтобы еще больше не повредить раненое плечо. Он с трудом поднялся и стал пробираться сквозь утесник, затем прошел между бобовыми грядками с прошлогодними остатками торчащих стеблей и черных листьев, стремясь поскорее достичь полосы света, который становился все ярче. Задыхаясь, он наконец дошел до двери и почувствовал, как кровь потекла из раны на боку под кожаной туникой. Внутри маленькая круглая хижина показалась ему золотистой и тихой после окрашенного серебром мрака штормовой ночи; пошатываясь, он направился к постели из вороха папоротниковых листьев у стены и опустил на нее свою ношу.

Брат Нинний, оставив очаг, доставал свежие мази и все, что могло ему понадобиться, с двух высоко повешенных полок. Затем, ни слова не говоря, он подошел и опустился на колени рядом с Аквилой, и они вдвоем ослабили ремни на кожаном доспехе неподвижно лежащего сакса и осторожно сняли его. Под ним оказалась целая куча намокших от крови и уже задубевших тряпок (может быть, куски разорванной туники с мертвого товарища), которые он, очевидно, засунул под одежду, пытаясь заткнуть рану. Аквила, запачкав кровью руки, собрал всю мокрую массу и бросил, не глядя, в очаг. Теперь рана обнажилась, уродливая страшная рана на предплечье, повисшее плечо словно провалилось внутрь, как это бывает при переломе ключицы. Сейчас оно почти не кровоточило, хотя было ясно, что юный воин был обескровлен еще до того, как кровь перестала течь.