Невеста Сфинкса - Наталия Орбенина

Егор Федорович казался немного опечаленным и посему был сдержан в своих чувствах. Оно и понятно, отдавать любимую сестричку, единственную родную душу, которую холил и лелеял!

Петя с нежностью взирал на Зою, которая расположилась в гостиной на широком диване, красиво разложив вокруг себя складки роскошного бархатного платья. Глубокий синий цвет бархата замечательно шел к ее светлым волосам и голубым глазам, которые тоже казались синими. На Аристова юноша бросал взгляды, полные потаенной надежды и смущения. Он готов был преклоняться перед этим мужественным человеком, обожать его. Быть ему верным младшим товарищем, братом, ежели тот дозволит. Но Егор Федорович не спешил слиться с Соболевыми в единое целое. Порой Пете чудилось, что он словно раздумывает, соглашаться ли ему на брак сестры? А вдруг он и впрямь сомневается в Пете? О нет, нет! Петя докажет и недоверчивому Аристову, и всем вокруг, что он достоин руки и любви Зои Федоровны. Он будет прекрасным мужем, Зоя никогда, никогда не пожалеет о своем выборе!

Однако же как маменька задерживается! Уж и Лавр приехал со всеми фотографическими принадлежностями, надобно же запечатлеть событие для семейной истории. Общество собралось в гостиной. А матушки все нет и нет. Папенька начал сердиться: губы сжались в полоску, и выражение глаз стало холодное и напряженное. И чего же она медлит, как неловко, право! Однако же и маменька хочет выглядеть в этот торжественный день красивой, как прежде. Но, вот беда, что-то неуловимое, необъяснимое появилось во всем ее облике, как будто в то же тело вселился другой человек. Нет, право же, это все чепуха, это нервы. У всех нервы!

Петины размышления были прерваны внезапным шумом, вскриком, звуком падения. Викентий Илларионович рывком распахнул дверь и натолкнулся на бездыханное тело своей жены.

Серафима Львовна как только узнала о грядущем визите Аристовых, об обеде, на котором семьи сговорятся о свадьбе молодых людей, так почувствовала, что ей этого так просто не перенести. Немногочисленные визиты Егора Федоровича в их дом, которые последовали после их возвращения из Африки, всякий раз были для нее мучительным испытанием. Она не могла толком ни говорить, ни дышать в его присутствии. Даже просто смотреть на него. Хотелось кричать от невыносимой боли, от того, что невозможно быть вместе, вместе засыпать и просыпаться в объятиях друг друга, дышать дыханием любимого, смотреть на мир его глазами. Нет, это невозможно, надобно притворяться. Надо играть опостылевшую роль верной жены. А не играть невозможно, потому что невозможно разом изменить прежнюю, ненавистную, но все же свою собственную жизнь и жизнь других людей. Разве виноват ее супруг, что она не любит его и не любила никогда! Разве виноват ее милый Петя, что рожден в этом браке? И Серафима не может вот просто так, в один прекрасный день объявить, что более не жена Викентию Илларионовичу, и Пете придется пережить этот стыд – развод родителей. Да только как быть с Зоей? Если она станет Петиной женой, они с Аристовым превратятся в близких родственников, стало быть, любовные отношения невозможны. Одним словом, скандал. Гадость. Как хорошо было в пустыне! Зачем, зачем они не остались там навеки! И пусть бы их дни там были сочтены, зато они принадлежали бы только друг другу…

Невольно, без всякого умысла, она старалась не говорить с сыном о его грядущей свадьбе. Визиты Аристовых превратились в пытку. Она не могла видеть Егора без мучительной, почти физической боли, а вслед за ним и Зою, ведь она являла собой неизбежность этого мучения. Если невозможно быть вместе, то тогда уж лучше вовсе не видеть друг друга, чтобы не усугублять страданий. И если бы не перспектива этой женитьбы, то они с Аристовым могли бы совсем не встречаться и со временем забыть друг друга. Время лечит и не такие душевные раны!

Они почти не разговаривали. Трудно представить, но за прошедшие несколько месяцев после возвращения им ни разу не удалось поговорить наедине. Но то, что Егор чувствовал боль так же, как и она, Серафима не сомневалась. Она чувствовала это в каждом его жесте, слове, мимолетном движении, обращенном к ней.

– Передать вам чашку чая, Серафима Львовна? «Господи, ну почему нельзя просто взять тебя за руку. Я смотрю на твои губы и чувствую аромат наших поцелуев»

– Благодарю. И немного сахару, пожалуйста! «Нет, не смотри на меня, я сейчас закричу! Ради бога, не надо приходить. Это невыносимо. Я умру когда-нибудь!»

И вот теперь снова эта пытка. И того хуже, свадьба Зои и Пети! Она обречена на пожизненные терзания!

Луша помогала барыне одеться, но дело не клеилось. То пуговица оторвалась, то волосы никак не уложить, то закатилось кольцо под кровать. Но вот, кажется, готова. Серна только мельком и глянула на себя в зеркало. Что толку теперь любоваться собой? Что принесла ей красота? Одни страдания!

Серафима Львовна тяжело поднялась и двинулась в гостиную, понимая, что гости заждались, а хозяйка непростительно долго не выходит. Хоть бы провалиться сквозь землю, только избежать всего этого… Хоть бы все разладилось разом! Да как же можно, это убьет Петю, он такой счастливый!

Серафима ужаснулась тому, что желает разлада помолвки. Преступные мысли окутали ее сознание, как грозовые тучи, и неотступно терзали. Она остановилась в нерешительности и тут услышала голос Егора. Она даже не разобрала, что он сказал. Вероятно, его о чем-то спросил Викентий или Лавр. Но голос, этот голос мгновенно проник во все ее существо, ноги задрожали, подкосились, голова пошла кругом, и она упала без чувств.

Через несколько минут суматоха вокруг Серафимы утихла, ее отнесли обратно в спальню, натерли виски одеколоном. Она пришла в себя, но ни встать, ни обедать уже не могла. Попросила только, чтобы ее оставили в одиночестве. Соболев, обескураженный и подавленный, все же пригласил Аристовых отобедать. Обед прошел в тягостном молчании. Несколько незначительных фраз, сказанных поневоле, и только. И уж, конечно, никто и не заикнулся о грядущей свадьбе. Словно и не было помолвки. Петя едва не рыдал. Конечно, маменька опять занемогла. Бог ее знает, сколько это продолжится. А ежели навсегда? Что тогда им с Зоей делать? Зоя тоже сидела с бледным лицом и сжатыми губами. На кого сетовать?

Наконец мучительный обед завершился. Аристовы сдержанно попрощались. Всем было неловко, смущение и недоговоренность витали в воздухе. Соболев не мог и не хотел говорить ни о чем, потому что не знал, что сделалось с его женой. Аристов тоже не желал беседовать о свадьбе, полагая, что