Сумерки Бога, или Кухонные астронавты - Константин Александрович Образцов

бедах человеческую цивилизацию, обитающую на планете, которую она вот-вот угробит своим легкомыслием. Эти люди запутались, зашли во все мыслимые тупики: экономический, общественный, политический; им не справиться с социальным неравенством, с постоянно вспыхивающими войнами, бороться с которыми они пытаются с помощью других, еще горших, войн; с нравственной и интеллектуальной деградацией, с угрозами голода и экологических катастроф. Возможно – нет, наверняка! – они бы могли совместными усилиями найти выход из положения, но вот беда: господствующая политическая культура не дает шансов на объединение этих усилий, но напротив, способствует разобщению, тем большему, чем больше критических проблем накапливается на планете, а потому для их решения они способны придумывать только людоедские или самоубийственные решения. Что бы вы сделали?

– Пролетела бы мимо.

– Но если нет? Если бы вы захотели спасти этих несчастных от самих себя, дать им шанс на спасение?

Оксана затянулась сигаретой и на минуту задумалась.

– Только насилие приходит в голову, – призналась она. – Но насилие, наверное, не выход?..

Я покачал головой.

– Нет, конечно. Хотя я хорошо вас понимаю: например, даже Станислав Лем – писатель, философ, гуманист! – для решения проблематики войны и мира не придумал ничего лучше химической кастрации в целях купирования агрессии.

– Буквально сняли с языка, – заметила Оксана.

– Дело в том, что невозможно преодолеть пороки традиционной патриархально-военной культуры, находясь внутри ее контура и используя присущие ей же репрессивные методы. Круговорот революций и диктатур иллюстрирует это как нельзя лучше. Необходимо трансформировать саму культуру, заменить и переписать все ее коды.

– На такое дело могут понадобиться века.

– Но времени нет! Ситуация критическая, и вам необходимо провернуть глобальную культурную трансформацию максимум за одно-два поколение! Что будете делать?

– Боюсь, эта задачка по силам только высшему космическому разуму, – сказала Оксана. – Но даже ему вряд ли удастся обойтись без насилия.

С первым нельзя было не согласиться, со вторым – невозможно поспорить.

12.

…Прерывистое дребезжание аварийной сирены рассыпается эхом меж стен грузового ангара, будто горсть мелких монет, брошенных о металл. Периодически сипло вздыхает система блокирующей очистки воздуха, и тогда сверху с шипением вырываются клубы зеленоватого пара. Пахнет расплавленным пластиком и нагретым железом. Высоко наверху, рядом с перекошенным резервным люком третьей палубы, мерцает красным проблесковый тревожный сигнал, выхватывает из полумрака белый борт десантного космобота с откинутым боковым трапом, отражается бликами в стеклах очков Ли Вэя.

– Я требую голосования, – говорит он.

Зойка уже почти перестала плакать, только изредка судорожно всхлипывает. У нее кровоточат костяшки пальцев, черные пряди волос падают на лицо. Динамики громкой связи душераздирающе громко хрипят, а потом из них доносится почти неузнаваемый голос Айхендорфа, вдохновенно рычащего нараспев:

– Bei wem soll ich mich nun beklagen?

Wer schafft mir mein erworbenes Recht?

Du bist getäuscht in deinen alten Tagen,

Du hast's verdient, es geht dir grimmig schlecht!

– Добро, – отвечаю я Ли Вэю. – Голосуем.

В динамиках несколько раз что-то звонко щелкает. Айхендорф исчезает, вместо него снова – в десятый, двадцатый, тридцатый раз – звучит спокойный голос Лапласа:

– Проявите благоразумие. Не совершайте ошибку. Довольно жертв. Позвольте мне вернуть вас домой. Продолжение экспедиции угрожает катастрофическими последствиями в масштабе Вселенной.

– Итак, мы начинаем. Пусть выскажется каждый. Сперва экипаж. Эшли?

В пронизанном красноватым пульсирующим светом полумраке грузового ангара ее лицо выглядит бледным, как мел, а голубые глаза – черными и бездонными, словно лесные колодцы.

– Кэп, мы десять лет вместе, – говорит Эшли. – Я никогда в тебе не сомневалась, так что не буду и начинать. Я как ты. Голосую за продолжение полета, пусть даже ко всем чертям….

…Я раскручиваю спираль времени в обратную сторону, продолжаю разжимать пружину событий. Так легче, когда и без того ослабевшая память сопротивляется, чтобы не бередить никогда не заживающие душевные раны. И вот я как будто спускаюсь в ее темную потаенную глубину, шаг за шагом, ступень за ступенью, восстанавливая цепочку событий…

…От обуглившейся сквозной раны размером с кулак по тонкой смуглой коже разбегаются в стороны извилистые черные линии, как будто какой-то жуткий многоногий паук уселся посередине обнаженной груди Лили Махтаб Фархади и оплел ее смертоносным узором. Она полулежит на приподнятой белоснежной кушетке под прозрачным плексигласовым колпаком; голова ее запрокинулась, меж полуприкрытых век тускло поблескивают белки закатившихся глаз. Тонкие серебристые щупальца аппаратов тянутся от рук и торса к массивному цилиндру мультифункционального реанимационного комплекса в крошечном медицинском отсеке аварийного блока. Айзек склонился над пультом и лихорадочно колотит по клавишам.

– Ну, давай, давай… – бормочет он. – Ну, что же ты…

Тонко пищит зуммер. Стрелки замерли на приборах.

– Ты знаешь, что делать?! – кричит в отчаянии Зойка. – Нет, ты не знаешь, не знаешь! Ты не знаешь, что делать!

– Ну, давай, давай… Так, сейчас добавим реактивной регенерации, репластика…Синтез плазмы где? А, вот… Ну же, давай!

– Нет, ты не знаешь!

– Айзек, – говорит Ли Вэй, – остановись. У нее сердце сгорело и выкипела вся кровь. Ты ничего не сможешь сделать. Никто не сможет.

Зуммер продолжает пищать. Приборы недвижны. Я не могу оторвать взгляд от Лили, и мне кажется, что сквозь прикрытые веки она смотрит в ответ.

– Айзек, – снова зовет Ли Вэй. – Давай отнесем ее в криокамеру, Айзек. Хоть какая-то, но надежда.

Зойка кричит, а потом садится в углу, спрятав лицо и охватив голову руками. Мы открываем колпак над кушеткой, будто крышку хрустального гроба почившей принцессы. У Айзека трясутся руки и губы. Я осторожно беру Лили на руки; ее голова качнулась, и она уткнулась лицом мне в грудь. Я чувствую, как горло стиснул комок. Из динамика громкой связи раздаются надсадные хриплые рыдания Айхендорфа, а потом снова звучит голос Лапласа:

– Пожалуйста, проявите благоразумие. Не совершайте ошибку. Довольно жертв…

Зойка вскакивает и с криком бьет кулаком по динамику; он разлетается пластиковыми брызгами, из ссадин на ее пальцах выступают густые темно-красные капли. Она подскакивает ко мне, хватает тело Лили, пытается вырвать его у меня из рук, чуть не роняет и едва не падает сама.

– Отдай! Не трогай! Я отнесу…

Я отдаю ей тело подруги; Зойка неловко подхватывает его, с трудом протискивается в узкую дверь.

– Может быть, и правда, удастся что-то сделать…предпринять, когда мы вернемся, – бормочет Айзек.

– Если вернемся, – отвечает Ли Вэй и смотрит на меня через очки.

Я выхожу следом за Зойкой, перешагиваю через брошенный у порога раскрытый скафандр с прожженной дырой на груди, и иду в грузовой отсек. В пустоте меж металлических стен бормотания и плач Айхендорфа в динамиках катятся эхом, будто предсмертные хрипы и