Жуга. Осенний лис - Дмитрий Игоревич Скирюк

плетутся сонно под ярмом усталые волы. Под солнцем пыль, и потный лоб никак не остывает. Но почему так хорошо нам ехать в никуда? Нигде подолгу не сидеть, нигде не оставаться. И рядом – милое лицо и карие глаза…

…На снежной поляне вдруг голос зовущий,

В просторах снегов умирающий день.

Полночные звёзды и ветер метущий,

Погасший костёр и скользящая тень…

Збых помотал головой.

– Не моё… – прошептал он еле слышно. – Всё – не моё…

Он посмотрел на свои руки – широкие мозолистые ладони деревенского кузнеца. Пошевелил пальцами, хмыкнул. Откуда это странное чувство поющих под пальцами струн? Он же не играл никогда ни на чём, не знает даже, с какого конца за скрипку браться. И голова… Збых снова затряс головой. Слова. Слова. Накатывают, кружатся, теснятся…

– Збых!

Кузнец оглянулся. Вниз по склону бежал Жуга. Споткнулся, заскользил, упал, зарывшись носом в снег. Встал, отряхиваясь. Поднял и нахлобучил шляпу, и, уже не особенно торопясь, спустился к реке. Остановился рядом.

Некоторое время они молчали.

– Красиво, – совершенно неожиданно для себя сказал вдруг Збых.

– Что? – встрепенулся Жуга.

– Красиво, говорю, – задумчиво повторил кузнец. Посмотрел Жуге в глаза. – Почему я раньше этого не замечал? Или… это тоже из-за рифмача?

– Всё может быть… Сам ты что об этом думаешь?

Збых наклонил голову, посмотрел искоса.

– Я не думаю, я знаю, – ледяным голосом сказал он и вдруг ни с того ни с сего начал читать:

Призрак давних эпох, навевающий сон,

Эхо тихих шагов, уходя в небосклон,

Бороздящее тьму на рассвете.

Лёгкий шелест листвы, рокот тёплой волны,

Тишина подземелий и грозы весны —

В колыбель приходящие к детям.

Оберег и броня тёплых маминых рук,

Вереница событий, друзей и подруг,

Первый враг, что понять так непросто.

Поле, лес и луна – в облаках и в реке,

Лето, осень, весна, льдинка на языке —

Это в памяти держит подросток.

Уходящая юность, груз новых забот,

Сны, печали, усталость, кровь, слёзы и пот,

Смех и горе, ответы, вопросы…

Дуновение смерти за чьей-то спиной

И любовь, что поможет остаться собой, —

Так внезапно становишься взрослым.

Новый груз новостей, треволнений и бед,

Череда поражений, ничьих и побед.

Первый волос седой на макушке.

Всё, что в жизни узнал, уже можно забыть,

Всё равно эти знания не применить —

И грустят старики и старушки.

Нет ни сна, ни печали, лишь молкнут шаги,

В воду бросили камень, погасли круги,

Только души в единое слиты.

Вновь ушёл в дальний путь призрак давних эпох,

И в молчанье холодных застывших веков

Пыль заносит могильные плиты…

Жуга слушал почти не дыша эти скупые сбивчивые вирши, от которых щемило сердце, и нездоровый холод волной поднимался в душе, и не оставалось после ничего, только один большой неясный вопрос: почему? зачем? за что?

– Силён рифмач… – одними губами прошептал Жуга.

Збых умолк. Покосился на ремешок на запястье. Кожа под ним покраснела и чесалась.

– Жуга, – тихо позвал он.

– Что?

– Что дальше будет?

– С тобой или с ним?

– С нами… с обоими.

Жуга не ответил. Присел у края майны. Сгрёб ладонью снег.

– Смотри. – Он слепил снежок и бросил его в прорубь. С лёгким плеском тот исчез и показался снова еле видным белым пятнышком под тёмной водой. – Вода это как бы твоя душа. А снежок – его. Не плавает, не тонет.

Он умолк, а когда продолжил, голос его звучал странно.

– Вода растопит снег, – говорил Жуга, не глядя на кузнеца. – Пройдёт девять дней, и его душа отправится в путь. Если они смешаются, то и твоя уйдёт следом… Три дня уже прошло.

Збых почувствовал, как замирает сердце. Сглотнул гулко.

– И… ничего нельзя сделать?

Жуга помолчал.

– Девять дней – огромный срок, если знать, что делать, – наконец сказал он, рассеянно глядя в прорубь. Вода в ней уже подёрнулась ледком, и вскоре снежок окончательно вмёрз. – Лёд видишь?

– Ну, вижу, – согласился Збых. – И что?

– Оберег для тебя что лёд для этого снежка. Не даст растаять. – Он повернулся к Збыху: – Почему ты не сказал мне, что до Вайды было ещё трое?

– Те, которые помёрзли? Я о них не подумал. А что, это важно?

– Важнее некуда. – Жуга встал и отряхнулся. – И вот что ещё: кто такая бабка Ниса? В который раз о ней слышу, а ты вроде мне про неё не рассказывал.

– Бабка Ниса? Так она не в деревне живёт.

– А где?

– На выселках…

– Вот как? – Жуга поднял бровь. – Ну что ж, раз так, заглянем завтра на выселки. А сейчас пошли домой. Сестра твоя извелась там вся.

Збых вздохнул и покосился на приятеля.

– Я зря ей всё рассказал? – спросил он.

Жуга покачал головой.

– Пожалуй, это лучшее, что ты мог сделать.

* * *

Изба, в которой обитала пресловутая бабка Ниса, оказалась недалеко от деревни – каких-нибудь полчаса ходьбы. То была низкая хибара, донельзя ветхая и до сих пор не упавшая лишь потому, что вросла в землю по самые окна. Воздух над щербатой кирпичной трубой был чист и неподвижен, но Збых заверил друга, что бабка почти всегда дома.

– Она странная и говорит не всегда понятно, – рассказывал кузнец по пути, – но если может, то всегда помогает. Если хворь какая приключится или другая беда, все к ней идут. Помнится, летом корова у тётки Вежбы пропала. Три дня искали, не нашли, потом додумались бабку Нису позвать. Та вышла к лесу, поклонилась на четыре стороны, пошептала. Жива, говорит, скотина ваша, в лесу заплутала. Вернётся к завтрему. И что ты думаешь? Вернулась.

– Она что, так и жила всегда в этой избе?

– Тут раньше Михалек-рыболов жил, да лет шесть назад женился, себе новый дом отгрохал, а этот старухе отдал. А она до того в землянке ютилась.

– А лет ей сколько?

Збых пожал плечами.

– Бог знает… Сколько себя помню, она всегда была.

– Сам бывал у неё?

– Случалось…

Заботливо расчищенная от снега, к дверям вела дорожка. Тут же стояла лопата. Стучать Збых не стал («Не любит она этого, да и на ухо туга…»), пихнул ногой забухшую дверь, шагнул уверенно в полумрак сеней, налетел на бочку, полную