Жуга. Осенний лис - Дмитрий Игоревич Скирюк

пожалел. Может, хлеба они просили, может, юбку старую или рубаху скрали… Не ведаю я, раз молчишь. Сам тоже, поди, нажился на них, а менки пожалел.

– Дык ведь я… – закудахтал Вацлав. – Кто ж знал! Ведь надоели ж хуже горькой редьки, нехристи! Ну отодрал я двоих ремнём, чтоб не шастали где попало… пацана с девкой… Кто ж знал!

– «Кто ж знал!» – передразнил Жуга и опустился на лавку. Помотал рыжей головой. Вздохнул. – Хитрые они. Даже дети малые, и те у них могут кой-чего. Вераку тебе подсунули. Или тырву, чёрт их разберёт…

Хозяйка и ребятишки сидели тише воды ниже травы. Вацлав растерянно молчал. Чесал в затылке.

– И… что теперь?

– В дом ты их пускал?

– Нет…

– Пошли на двор.

Во дворе Жуга огляделся, прошёлся туда-сюда и решительно направился под навес-дровяник.

– Осенью дрова склал? Летом?

– Летом…

Жуга неторопливо двигался вдоль поленницы, дотошно ощупывая дрова, вытаскивал щепки и куски коры. Посадил занозу, сморщился: «Здесь нет». Прошёл дальше, потом ещё чуток, и Вацлав уже отчаялся, когда из-за третьей поленницы вдруг донеслось торжествующее «Ага!» – и показался травник.

– На, держи.

Вацлав с изумлением уставился на его находку. То были две грубые деревянные куклы, наряженные в пёстрое тряпьё. Ни рук, ни ног у них не было. Нарисованные углём лица скалили зубы.

– И это всё?! – опешил крестьянин.

– Всё.

– Гм, это же надо, а? Скажи кому – не поверят. Ведь даже рук нет…

– А руки ихние по избе твоей шарили, – усмехнулся Жуга.

Вацлав повертел деревяшки в руках, покосился на травника.

– Что мне с ними делать?

Жуга пожал плечами.

– Хочешь – сожги, а нет – девчонкам отдай. Аккурат две штуки. Теперь можно, теперь от них вреда не будет.

Вацлав содрогнулся:

– Ну уж нет! Хватит лукавого дразнить. В огонь их, в плиту! Да слышь-ка… – Он замялся. – А ну как вернётся эта пакость? – Травник покачал головой. – Ага… Ну, спасибо тебе! Век благодарен буду. – Он сунул кукол в карман. – Так как насчёт денег? Двадцати менок хватит? Сочтёмся, а? Вот и славно, за мной не залежится. А сейчас, такого дела ради надо бы того… пропустить по кружечке. Пошли-ка в дом, друг Жугуц, отпразднуем!

Жуга поднял голову.

– Жуга.

– Что? – обернулся Вацлав.

– Меня зовут Жуга, – хрипло сказал травник и, повернувшись, зашагал вниз по улице.

* * *

Збых проснулся ближе к вечеру и долго лежал без движения, глядя, как трудится в тёмном углу под потолком паук над своей сетью. Рваной шелухой опадали остатки странных, непонятных снов. Шум в голове прошёл, и лишь слабость, противная и доселе кузнецу совершенно не знакомая, мешала нормально думать и двигаться.

Хлопнула дверь. Вошёл Жуга, отряхивая снег.

– Давно проснулся? – Он скинул полушубок и подошёл, протягивая к печке красные с мороза ладони.

– Только что. – Збых приподнялся и сел. Голова закружилась.

– Есть хочешь?

– Пожалуй…

Жуга слазил в печь, вытащил чугунок с похлёбкой. Разлил в две тарелки, отрезал хлеба.

Рассеянно черпая перепрелый суп, Збых едва одолел половину и отодвинул миску. Жуга вообще к еде не притронулся. Мрачный и взъерошенный, он сидел, задумчиво подперев голову рукой, и молча ковырялся ложкой в густом вареве. Покосился на Збыха.

– Ты как?

Кузнец прислушался к себе.

– Да вроде ничего…

– Голова не болит?

– Нет… Только вот слабый я какой-то.

– Это пройдёт.

Некоторое время оба молчали. Збых поправил подушку и снова лёг. Посмотрел в угол. Паук закончил свою работу и теперь скорчился чёрной точкой в центре паутины. Кузнец усмехнулся.

– Четыре буквы, – сказал он.

Жуга поднял голову:

– Что?

– Я говорю: четыре буквы. Па-ук – четыре буквы.

– Какой ещё паук?

– Да вон, в углу.

Жуга посмотрел туда.

– И что?

Кузнец пожал плечами и снова усмехнулся:

– Чудно… Грамоты не знаю, и вдруг буквы. С чего бы это, а? – Он помолчал. Поднял голову. – Слышь, Жуга…

– Что?

– Вчера ночью, в церкви… Это в самом деле было? Или мне приснилось?

Жуга вздохнул и потряс головой.

– Дорого бы я дал, чтобы всё это оказалось сном, – хмуро ска- зал он.

– И всё-таки, что ты натворил?

– Долго рассказывать.

– Нет уж, друг, начал – так договаривай. А иначе и начинать не стоило. Всё равно спешить некуда.

Жуга поскрёб в затылке.

– Правда твоя, – признал он. – Ну, слушай.

Рассказ и в самом деле был долог. Обхватив колени, Збых молча выслушал, как двое путников заночевали в лесу и как под утро проснулся только один.

– Понимаешь, – сбивчиво объяснял Жуга, с трудом подбирая слова, – что-то тут не так. Будто ему… помогли умереть, что ли. Вот я и решил дознаться.

Збых задумчиво потёр небритый подбородок и поморщился, когда заскорузлый ремешок оцарапал щёку.

– А в церкви что было?

– Девять дней ещё не прошло, – хмуро сказал Жуга, – его душа покамест рядом обретается. Я хотел… чтобы Вайда сам сказал, что с ним случилось.

Збых похолодел.

– Так, стало быть, та тень… – Он умолк, не договорив.

Жуга кивнул.

– Не подумал я. Мне ничего не грозило – у меня оберег был. Но кто же знал, что ты за мной увяжешься! – Он усмехнулся криво, постучал пальцами по столу и добавил немного погодя: – Был я тут сегодня у одного, так он тоже всё твердил без конца, как дурак: «Кто ж знал! Кто ж знал!» Вацлавом кличут, в крайней избе живёт. Знаешь его?

– Которого? Рудаха? – переспросил Збых. – Как не знать! Каким это ветром тебя к нему занесло?

– Да так. – Жуга махнул рукой. – Нежить у него баловала, вот он меня и попросил помочь.

– Нешто повывел?

– Угу. А что?

Збых откинулся на подушку, покосился недоверчиво:

– Батюшка наш, Алексий, тоже пробовал помочь. Святить его избу хотел, так они в него, слышь, поленом с печки запустили.

– Да? – усмехнулся Жуга. – Меня веником приласкало.

– Повезло. А Вацлав этот – куркуль, каких поискать. Снега зимой не выпросишь.

Жуга пожал плечами:

– За то и пострадал. Может, хоть это его чему-нибудь научит.

Збых снова умолк, глядя в потолок. Паук был всё там же.

– Да что ты уставился на паука своего? – не выдержал Жуга.

Кузнец рассмеялся.

– Да вот, подумалось вдруг… Странность какая: букв четыре, а ног – восемь… Представляешь:

Четыре буквы, восемь ног

Нашли укромный уголок,

Где и темно, и тесно,

И можно жить чудесно…

Что-то хрустнуло. Кузнец умолк на полуслове, глянул на Жугу. Тот сидел недвижим, с лицом белым, как простыня, сжимая в пальцах обломки ложки.

– Слышь, Жуга, – смущённо пробормотал Збых. – Не пойму никак, что со мной. Я ж сроду ничего