Каменный Кулак и мешок смерти - Янис Кууне

Пока топилась каменка, Волькша сделал во льду озера еще одну прорубь, дабы не купаться там же, где Эрна брала воду для стряпни. Ломота в чреслах мучила его нестерпимо, но Кнутнев терпеливо дождался, пока в бане накалятся камни и нагреется жбан воды. Стоило очагу перестать дымить, как Волькша начал стаскивать с себя дорожную одежду. И в это время в баню вошла Эрна. Она несла мужу плошку с мыльным корнем, полотенце, чистую смену одежды и корчагу с пивом. Ее давешняя досада исчезла, и глаза ругийки светились особой нежностью: ну разве был на всем белом свете хоть один мужчина, который, прежде чем насладиться лаской давно не виденной жены, станет омываться да прихорашиваться? Только один – ее возлюбленный, небом ниспосланный Варг был на такое способен. Только он, ненаглядный.

Оставив принесенное, Эрна удалилась.

Первый жар Волькша пересидел один. Оно даже было и к лучшему. Будь рядом с ним Эрна, рассудок Годиновича мутнел бы не только от банного пара, который костей, конечно, не ломит, но содержимое черепушки размягчает изрядно. Ледяная вода купальни освежила его, и он почувствовал, как грязь сходит с него хлопьями.

Когда он вернулся в баню, жена снова была там. Она разделась, но завернулась в большое полотнище. У нее были мокрые волосы, точно она уже успела помыться. В ушате ждала вода пригожей горячести, а в руках у Эрны было мочало, намазанное жиром со щелоком. Ругийка усадила Волкана в парной и принялась тереть ему шею, спину, руки, грудь. Мочало скользило все ниже и ниже по Волькшиному животу. От такого мытья мужские соки взыграли в Годиновиче, так что Эрна омыла его чресла во всей стати. Когда она начала тереть мужнины ноги, тот коснулся рукой ее заголенного плеча и робко погладил. Ругийка, не переставая намыливать супруга, подняла голову и улыбнулась. Волькша покусывал губы. Стыд и страсть боролись в нем. Он взял из рук жены мочало и наскоро домыл ноги, на мгновение поразившись ужасному виду своих ногтей. Затем Годинович вылил на себя теплую воду, оставшуюся у ушате, обдал тело двумя ковшами холодной и ощутил скрип чистой кожи.

Только после этого он взял суженую за руку и привлек к себе. Она подалась вперед с такой охотой, что они чуть не распластались на полу парной. Непослушными пальцами Волькша размотал полотнище и окинул взглядом упоительное тело Эрны…

Ожидание этого дня было таким долгим, что едва войдя в лоно жены, Годинович тут же извергся. Но это расстроило только его самого. Возлюбленная же точно не заметила скоротечности мужниного посева и продолжила ласкать его всеми прелестями своего сладчайшего тела. И в считаные мгновения Волькша опять был на коне, и они еще долго нежились, парились, бегали в прорубь, мыли друг друга и снова нежились.

А потом была вечеря, на которой разносолов было столько, что Годинович едва мог дышать от натуги живота. И снова была любовь. Бесконечно нежная и чистая.

Чем больше ласкал Варг свою жену, тем больше замечал, что она налилась. Не отелесела, а именно налилась. Стала ядренее, сочнее, если такое вообще было возможно. Ему нравилась заливная упругость ее бедер, живота и груди. Да что там нравилась, она сводила его с ума-разума. Он долго наслаждался ее женственностью без слов, предпочитая разговаривать с Эрной обо всем прочем, но потом все-таки сказал ей об этой зримой перемене в ее облике. В горнице было темно, только догорающая печь давала неверный, трепещущий полусвет.

– Ты заметил? – спросила ругийка, садясь на постели. – А я думала, еще не заметно…

– Заметил, конечно, – улыбаясь, ответил Волкан. – И что значит: еще не… – начал он и осекся.

Эрна положила одну ладонь на верх живота, вторую на лобок, немного сдавила и точно погрузилась в короткий сон или прислушалась к чему-то далекому и желанному.

У Волькши перехватило дыхание. Во рту пересохло. Под веки точно попал мелкий песок. С каждым мгновением позади переносицы все жарче разгорался крошечный «уголек», наконец он вспыхнул и распался на сонм маленьких жгуче-нежных огоньков, осыпавшихся вниз, в сердце. Годинович сглотнул. В уголках глаз проступила слеза, омывшая веки. Он выдохнул и несмело протянул руку к чреву Эрны. Ее живот был упруг, тепл и покоен. Мог ли он это почувствовать на самом деле? Но едва прикоснувшись к своей возлюбленной, он ощутил в ней биение второй жизни. Эрна ждала ребенка. Его ребенка! Волькша спрятал лицо в ладони и тихо заплакал.

– Ты что? – испугалась ругийка, прильнув к нему своим теплым телом. – Ты не рад? Это твой ребенок. Я клянусь тебе счастьем моих братьев, что это твой ребенок.

– Я знаю, – ответил Годинович, шмыгнул носом и прижался ухом к животу жены.

Недозволенные слезы продолжали катиться по его щекам. Напуганная Эрна тормошила его, выпытывая, что так расстроило ее возлюбленного супруга, а он только нежнее сжимал ее налитые бедра и молчал.

А что он мог сказать?

Что внезапная неодолимая тоска охватила его. Но разве она, его обожаемая жена, может понять его неисполнимое желание поделиться этой радостью хотя бы с кем-то? Будь они в Ладони, он бы утром побежал к Ятве. Как бы порадовалась его любезная матушка за своего среднего сына. Да и Година тоже. Без соленых шуточек не обошлось бы, но в конце концов отец обнял бы его и сказал, как он гордится самым смышленым из своих сыновей. По причине зимы устроили бы семейные посиделки в Годиновом доме. А его жена сготовила бы к этому вечерю… Эрна наверняка понравилась бы отцу, она ведь так похожа на Ятву и статью, и нравом…

Но они были далеко от Ладони… А здесь, на Бирке, его радость никто не поймет. Напротив, ее сочтут слабостью и скажут, что Стейн Кнутнев превратился из викинга в бабу. И пусть бы сказали, конечно, но зачем пытаться втолковывать людям то, что они не в состоянии уразуметь: для шёрёверна осеменить фольку все равно что высморкаться, чего тут нюни нюнить.

Ну и пусть. Пусть эта радость останется только в нем. В нем и в Эрне. Кто еще им нужен? Никто… никто… никто…

Дурманящий запах ругийки, нежнейшие прикосновения ее кожи, манящее тепло и упругая отзывчивость тела убаюкали Волькшину кручину, он повернулся к жене лицом и привлек ее к себе.

– Лада моя, – прошептал он ей в самое ухо. – Дана моя заветная. Жена моя ненаглядная…

Когда они слились вновь, он любил ее так нежно, так заботливо, что наступил Эрнин черед плакать… от счастья.

Всю зиму в доме Кнутнева готовились к появлению первенца. Эрна отмачивал в щелоке, трепала, полоскала, сушила и вновь отмачивала льняное пеленание, дабы оно стало мягким, как лебяжий пух. Волькша плотничал по дому. Долгими зимними вечерами он что-то строгал, резал, точил и прилаживал. Эрна порой любопытствовала, что плотничает ее супруг, но Годинович только хитро улыбался и целовал жену в наливавшийся день ото дня живот. Когда его поделка была закончена, ругийка не знала, как выразить нахлынувшие чувства. Такой дивной резной колыбельки она в жизни своей не видела.