Четыре сестры-королевы - Шерри Джонс

Маргарита выхватывает у него губку и пузырек и швыряет на пол, перед глазами у нее все плывет.

– Одень его, – велит она конюху, – и отведи в его покои.

Жизель снова кричит, прося подождать ее, но Маргарита, с хрустом топча замерзшую траву, бежит через зимний мертвый сад в замок, прямиком в детскую. Там она обнаруживает Бланку. Та сидит в кресле с маленьким Людовиком на коленях и читает ему из детской Псалтыри, хотя он еще толком не начал говорить.

– Отдайте моего сына, – требует Маргарита.

Она хватает его с коленей Бланки и обеими руками прижимает к себе. От Лулу пахнет медовым пирогом и молоком, а его толстые щечки мягки, как подушечки.

– Мама! – весело кричит Изабелла и бежит обхватить ее за ноги. Маргарита садится на стул и позволяет ей влезть на колени, вдыхая детскую пудру и примочки – запах невинности.

Бланка встает:

– Что с тобой? С ума сошла?

– Не я! – Маргаритин смех действительно звучит маниакально, даже для ее собственных ушей. Лулу плачет.

За дверью слышатся стоны Людовика и тихие увещевания конюха:

– Ну, еще несколько шагов, Ваша Милость. Нет, сегодня не будет уксуса. Ваша супруга запретила.

Маргарита испепеляет взглядом Бланку, а та, поняв, что случилось, сверкает глазами:

– Людовик – самый благочестивый человек в королевстве. Когда-нибудь его признают святым.

Маргарита зовет няню.

– Мы с Лулу закончили наше чтение, – говорит Бланка, и Дениза забирает ребенка. Когда она уходит, Маргарита поворачивается к свекрови:

– Королева-мать, пришла пора вам уехать.

Бланка изгибает нарисованную бровь:

– Теперь во дворце ты приказываешь мне?

– Нет, я велю вам его покинуть.

– Вот как! – презрительно смеется она. – Ты здесь самая главная и могущественная?

– Вы достаточно навредили моей семье. Более чем достаточно.

– Когда учила моих детей благочестию? Тебе оно тоже бы не помешало. Я все жду свидетельства твоей «приятной веры».

– А что приятного в этих ваших постах, муках и самоистязании? – повышает голос Маргарита.

– Конечно, даже сторонники катаров чувствуют сострадание к мукам Господа.

– А у вас есть сострадание к собственному сыну? Впрочем, вы не проявили сострадания и к его отцу.

Рука Бланки взметнулась к горлу. Смех, безумный и визгливый, как сигнал тревоги, прозвенел только для Маргариты. Что она наделала? Такое чувство, будто она копила деньги для особой покупки, а потом проиграла их в кости. Только это не игра в кости. Да, это игра, но другого рода: не кости, а скорее шахматы, и она не проиграла, и не проиграет. Бланка не испортит ее детей, как испортила своих.

– Не знаю, о чем это ты, – говорит Бланка, вновь обретя голос.

– Вы убили своего мужа, – отвечает Маргарита. – Вы, с королем Наваррским, чтобы править Францией.

– Это смехотворно, – отмахивается королева-мать, но ее неуверенный голос дрожит.

– Я тоже так думала, пока своими ушами не услышала.

– Полагаю, лучше бы тебе узнать, что было на самом деле, а не верить всякой болтовне. Я опровергла этот слух много лет назад.

– Скажите это королю Наваррскому, а то он, похоже, до сих пор винит себя в смерти короля Людовика, и все из любви к вам.

– Ты лжешь!

Маргарита предвидела страх на лице Бланки, но не восхитительный гул крови в своих жилах. Это – власть.

– Тибо не мог сказать тебе такого!

– Он сказал это не мне, а вам – на торжествах Альфонса в Пуату. Я подслушала, как он домогался вас и получил отказ. – С каждым ее словом Бланка дышит все тяжелее. – Он сказал, что дал вам трон, а взамен получил только обещания, которых вы не сдержали.

– Я никогда ничего ему не обещала. Я была в ужасе от поражения мужа в Англии и его отказа вернуться домой даже после того, как убедила короля Филиппа Августа послать за ним корабли. Да, я пожаловалась своему кузену и сказала, что отдам все за власть, так как понимала, что лучше подхожу для этой роли. Спустя годы Тибо послал убийцу отравить Людовика, но без моего ведома и согласия.

– Как же вам не повезло! – улыбается Маргарита. – Но не мне.

– Ты не посмеешь открыть мою тайну. Никто тебе не поверит.

– У меня есть свидетели, – блефует она. – Две служанки слышали ваш разговор. Бедняжки пришли ко мне, заламывая руки, чувствуя себя виноватыми. Они считали своим долгом рассказать королю, но я удержала их. До поры до времени.

– Ты не скажешь моему сыну. Это убьет его.

– Нет, это убьет вас – к моей безмерной радости. Лишь одно порадует меня больше: если вы тотчас покинете двор и никогда не вернетесь.

За дверью слышится крик, потом какая-то возня и новые крики.

– Король! Король! На помощь!

Обе женщины бросаются к двери. Маргарита локтями отпихивает свекровь:

– Вы уже натворили всего достаточно.

В покоях Людовика облаком стоит смрад, воняет мертвечиной, а смертельно бледный король, весь дрожа, обвис в крепких руках конюха. С того градом катится пот.

– Не подходите, госпожа, а то наступите! – Конюх указывает на темную лужу у своих ног.

Вбегают слуги – один с тазиком, другой с тряпкой, третьего Маргарита посылает за лекарем. Камердинер снимает с Людовика окровавленные тряпки и одевает на него свежую одежду, а Маргарита держит горячую обмякшую руку мужа и заставляет себя шептать слова утешения. Она теперь королева и должна вести себя соответственно, какой бы пожар ни полыхал за ее глазами, как бы ни захватывало чувство, что земля под ногами сейчас разверзнется и она навеки провалится в тартарары. Кто здесь протянет ей руку? Разве что Жуанвиль – но он отправился в Шампань производить наследников со своей молодой женой.

Входит Бланка, но Маргарита отводит глаза, не в состоянии видеть это белое лицо с голым лбом – образ самой смерти. К постели подходит лекарь, щупает пульс Людовика, велит положить на лоб мокрую тряпку. Король стонет и дрожит, обливаясь по́том. Лежать на спине, на свежих горящих рубцах, должно быть, невыносимо. Маргарита, однако, помалкивает, так как пришлось бы рассказать об увиденном, а она не может об этом говорить даже сама с собой.

Когда он впадает в забытье, Маргарита направляется обратно в детскую и видит у дверей конюха с искаженным тревогой лицом.

– Раньше он никогда не терял сознания, госпожа, – говорит он.

– Он приходит к тебе каждый день?

– Каждый день, когда этим не занимается с ним священник. Почти каждый день. – Его лицо красно, как и волосы. – Я никогда этого не хотел, госпожа, но королева…

– Когда это началось? Как давно?

Конюх скребет подбородок:

– Как раз перед женитьбой. Королева сказала, что его нужно пороть. Когда он был маленьким, обычно этим занимался его воспитатель, но воспитатель помер, и сначала она заставляла меня. А теперь король приходит ко мне и требует сам. Всего десять ударов в день, госпожа, не так страшно, разве что в последнее время он просил бить со всей силы, отчего текла кровь.