Ребенок, который был вещью. Изувеченное детство - Дэйв Пельцер

Я поймал себя на том, что медленно сползаю под стол. Человек, когда-то подаривший мне свободу, теперь обрекает меня на заточение в сумасшедшем доме. Адвокат тем временем поблагодарил судью и, кивнув моей матери, вернулся на свое место.

— Вы это видели? — спросил я Гордона, слегка толкая его локтем в бок.

— Шшш… — приструнил меня он, — ты все испортишь!

— Возражения? — скучающим голосом спросил судья у моего адвоката.

— Ваша Честь, — с готовностью подскочил он, — показания мисс Голд вырваны из контекста. Я настаиваю на том, чтобы Ваша Честь полностью ознакомились с ее свидетельством. Что касается обвинения в поджоге, то дело основывается исключительно на косвенных уликах. Хотя Дэвида с самого начала сделали главным подозреваемым, у меня имеются свидетели, которые настаивают на том факте, что Дэвид остановил пожар, устроенный другим несовершеннолетним. Его поведение во время нахождения в тюрьме для несовершеннолетних было — цитирую — «исключительно хорошим». И наконец, хочу заметить, что опекуны Дэвида, мистер и миссис Катанзе, с нетерпением ожидают его возвращения. Спасибо, Ваша Честь, у меня все.

Судья записал что-то на бумажке, после чего кивнул второму адвокату, который только этого и ждал.

— Ваша Честь, никаких доказательств непричастности несовершеннолетнего к поджогу представлено не было. При этом есть свидетельства того, что он неоднократно демонстрировал серьезные отклонения в поведении. Также у меня на руках имеются письменные показания биологической матери несовершеннолетнего, миссис Пельцер, из которых следует, что мальчик несколько раз устраивал пожар в подвале своего прошлого места жительства. Миссис Пельцер с прискорбием признается, что не могла контролировать несовершеннолетнего Дэвида при помощи обычных дисциплинарных мер; она также заявляет, что этот ребенок склонен манипулировать окружающими и демонстрирует агрессию по отношению к ним. Я также рекомендую вам ознакомиться с отчетом, составленным после его перевода к опекунам в марте прошлого года. Ваша Честь, боюсь, это очевидно: с несовершеннолетним Дэвидом Пельцером не могли справиться ни родители, ни опекуны. Административный совет округа считает, что ребенок может стать тяжелой ношей для общества. Рекомендуется немедленно провести психиатрическую экспертизу с возможным последующим перемещением в учреждение, где ему обеспечат надлежащий уход.

— О чем он говорит? — У меня голова пошла кругом от тех слов, которые произносил адвокат.

Прежде чем Гордон успел ответить или хотя бы цыкнуть на меня, судья потер виски и обратился к мистеру Хатченсону:

— Полицейский надзиратель?

Гордон застегнул пиджак на все пуговицы и встал.

— Служба надзора за несовершеннолетними правонарушителями рекомендует продолжить наблюдение и воспользоваться услугами другого психиатра. Мой собственный опыт общения с Дэвидом показывает, что он не представляет никакой угрозы ни для себя, ни для окружающих. Рекомендую вернуть его опекунам.

— Тоже мне, любители наказаний, — хохотнул судья, после чего обратился к моему адвокату: — У Дэвида Пельцера имеются судимости?

— Нет, Ваша Честь, — ответил адвокат, наклоняясь вперед.

Судья откинулся на спинку кресла. Когда он посмотрел на меня, я почувствовал, как шевелятся волосы на затылке. Нервно почесал правую руку и, затаив дыхание, стал ждать, какое решение он вынесет. Судья пригладил усы, потом вдруг кивнул, ни к кому конкретно не обращаясь, и повернулся к стенографистке:

— Поскольку для обвинения в поджоге нет серьезных доказательств… суд приговаривает Дэвида Пельцера к ста дням тюремного заключения, учитывая то время, которое он уже провел в Хиллкресте. И не для протокола. — Судья снова посмотрел на меня. — Молодой человек, обвинение в поджоге — самое серьезное, что вам вменяется. Единственная причина, по которой вы избежали наказания, — отсутствие прямых доказательств. Хотя вы, вполне возможно, действительно не совершали этого преступления, вы, тем не менее, довольно долго ходили по очень тонкому льду. И все же у вас есть и хорошие качества, а также великолепные наставники… — Он улыбнулся миссис Катанзе. — Так что будьте умницей, постарайтесь воспользоваться и тем и другим.

Сразу после этого судья стукнул молотком по подставке, объявляя, что слушание окончено.

— Тебя выпустят через тридцать четыре дня, — радостно прошептал Гордон.

— Но я же ничего не сделал! — жалобно прохныкал я.

— Не важно, — сухо ответил мистер Хатченсон. — Тебе еще повезло. Поверь мне, парень, этот человек, — он указал на судью, — настоящий Санта-Клаус. Если бы обвинение представило более серьезные доказательства, я бы сейчас наряжал тебя в смирительную рубашку и отправлял на веселую ферму. Кроме того, старик почему-то хорошо относится к таким тощим сорванцам, как ты. А сейчас… — Гордон притворно нахмурился, — назад в клетку, животное!

Я хихикнул и встал, но улыбка тут же исчезла с моего лица, потому что перед нами неожиданно возникла мама.

— Вы еще пожалеете! Горько пожалеете о своей ошибке! Вот увидите! Я предупреждала эту даму из социальной службы, а теперь предупреждаю вас! — прошипела она, тыкая пальцем в мистера Хатченсона. — Этот мальчик — зло во плоти! Вы сами в этом убедитесь, когда он на кого-нибудь набросится. Чем скорее его упекут в психушку, тем скорее вы поймете, что я все делала правильно! Не думайте, что я так легко его отпущу. Это еще не конец! — Она резко развернулась и, не оглядываясь, вышла из зала суда, таща за собой Кевина.

Я придвинулся к Гордону, который почему-то был бледным, как мел.

— А где твоя мама живет? — спросил он, натянуто улыбаясь.

— Дома, — ответил я, пожимая плечами.

— Да? — Гордон удивленно поднял брови. — А разве ты его не сжег? В смысле, если ты устроил пожар в подвале, то от дома-то ничего не осталось!

— Ну да! — засмеялся я, когда понял, что он всего лишь шутит.

Тридцать четыре дня спустя я со слезами на глазах складывал поделки, сделанные на уроках труда, и тетради с домашним заданием, накопившиеся за три месяца, в небольшую картонную коробку. Странно, но мне совсем не хотелось уходить из тюрьмы. Там, за ее стенами, у меня было куда больше возможностей попасть в неприятности. А я уже успел привыкнуть к замкнутому миру Хиллкреста. Здесь я знал, чего от меня ждут. Здесь я чувствовал себя в безопасности. Провожая меня к выходу из тюрьмы, Карл Мигель объяснил, что за ее дверями я окунусь в постоянную борьбу за выживание и мне придется несладко. Но при этом добавил:

— Дэйв, надеюсь, я тебя здесь больше никогда не увижу.

Я пожал руку Карлу, после чего широко улыбнулся миссис Катанзе, которая с нескрываемым удивлением смотрела на мои штаны. За три месяца я успел из них порядком вырасти.

— Ну что? — спросила Лилиан.

— Как там моя черепашка? — первым делом поинтересовался я.

— Какая черепашка? Ой, ты знаешь, вчера так черепашьего супу захотелось… — притворно смутилась миссис Катанзе.

— Мам! — завопил я, понимая, что она меня всего лишь дразнит. — Ладно, — я протянул ей руку, — поехали скорее домой!

Лицо Лилиан засияло ярче, чем рождественская елка в сочельник, когда она поняла, что я начал считать ее дом и своим тоже. Она с улыбкой взяла меня за руку:

— Поехали.

Глава 8

Чужак

После того как меня выпустили из тюрьмы для несовершеннолетних, все изменилось. Другие подопечные Руди и Лилиан стали смотреть на меня с подозрением. Стоило мне зайти в комнату, как разговоры тут же прекращались, и я наталкивался на фальшивые, вымученные улыбки. Если я пытался с ними поболтать, то через некоторое время обнаруживал, что стою отдельно от всех, засунув руки в карманы. И поскольку никто не горел желанием со мной общаться, я вскоре уходил, чувствуя, как меня провожают не слишком дружелюбными взглядами. Даже Большой Ларри, которого я раньше считал своим «старшим братом», старался лишний раз не смотреть в мою сторону. Несколько дней я еще терпел такой холодный прием, а потом почти перестал выходить из комнаты. Меня не слишком волновало даже то, что велосипед стал покрываться ржавчиной.

Однажды, в июле 1974 года, перед выходными к нам заехал Гордон Хатченсон. Если честно, я был жутко рад его видеть, потому что мне очень хотелось хоть с кем-то поговорить. Но что-то в его взгляде удержало меня от веселой болтовни. По угрюмому выражению лица Гордона я понял: у меня опять неприятности.

— Что случилось? — тихо спросил я.

Гордон положил руку мне на плечо.

— Боюсь, тебе пора собирать вещи, — сказал он с явным сочувствием в голосе.

Я резко отшатнулся от него, перед глазами возникла камера Хиллкреста.

— Почему? — воскликнул я. — Что я сделал?