Здравствуй, Чапичев! - Эммануил Фейгин

Нашему литературному активу понравились оба произведения. Понравились они комдиву и начподиву. Но окончательное решение должен был принять композитор, приезда которого мы ожидали со дня на день.

Яков, по-видимому, твердо был уверен, что композитор положит на музыку именно его стихи.

— Сильченко неплохо написал, — сказал как-то Чапичев. — Но нам нужна боевая песня. Конечно, матери будут плакать, когда мы пойдем в бой. Такая уж у них доля. Но мы — бойцы, и не должны хныкать… Нам иная песня нужна. Боевая. Песня про бойцов и для бойцов. Понимаешь?

Я понимал Якова. К тому времени он уже был кадровым военным. Четыре года служил в этой дивизии, считал ее своим домом, своей семьей, и потому был искренне убежден, что чувствует и понимает ее дух, потребности и задачи лучше, полнее, чем переменник Иван Сильченко. Как бы подтверждая это, он добавил:

— Я строевик до мозга костей. Как говорят, военная косточка. А Ваня — человек гражданский. Мне служить, как медному котелку. А Ваня покрутится здесь месяц-другой — и до свиданьица. Поэтому он и написал в строевой песне: «Слезы мать рукавом утирала». А у меня: «В даль уходят батареи нашего полка». Чуешь разницу?

— Конечно, как же тут не почувствовать разницу. И можешь быть уверен, композитор ее тоже почувствует.

— Ты не думай, я не тщеславный, не воображаю себя великим поэтом. Мне и до среднего ой как еще далеко. И зависти во мне тоже нет. В другой раз я буду рад уступить Сильченко любое первенство. Но сейчас не могу. До зарезу хочется, чтобы в моей родной дивизии пели мою песню. Ну что тут плохого?

— Ничего плохого, — успокоил я друга. — Не терзайся напрасно.

Вскоре приехали композиторы: автор очень популярной в то время чудесной песни «Полюшко-поле» Лев Константинович Книппер и профессор Московской консерватории Виссарион Яковлевич Шебалин.

Начподив вручил композиторам тексты отобранных произведений, сказал при этом:

— Вот тут две песни. Думаю, разберетесь.

— Попробуем разобраться, — обещал Лев Константинович.

Утром следующего дня я увидел Книппера на плацу. Ему было тогда уже под сорок, но он встал в строй вместе с молодыми красноармейцами и с увлечением, лихо отрабатывал все элементы строевой подготовки.

— Чтобы написать строевую песню, надо самому походить в строю, иначе ничего не получится, — говорил он нам вечером, уставший и разгоряченный. — Конечно, с непривычки тяжеловато. Но в молодости я был хорошим строевиком.

Пока Лев Константинович занимался строевой подготовкой, Виссарион Яковлевич ходил из роты в роту, спрашивал:

— Кто у вас пением увлекается?

— Да считай, что все. Когда командир прикажет, все поют, — отвечал кто-нибудь из красноармейцев.

— А вы сами поете?

— Пою, а как же. Нельзя бойцу без этого.

— Спойте, пожалуйста, что хотите, что любите.

И красноармейцы охотно пели для Шебалина. А он, прослушав за день десятки певцов, с радостным удивлением говорил потом:

— До чего же талантливый народище. Соловьи! Соловьи да и только.

Яков тем временем изнывал от нетерпения, по нескольку раз в день спрашивал у меня:

— Ну что слышно?

— Пока ничего.

— Они, наверное, и не собираются сочинять музыку. Ходят, бродят, а ты тут мучайся.

Наконец нас пригласили в клуб. Шебалин сел за рояль. Книппер встал рядом.

— Строевая песня Крымской дивизии, — объявил Лев Константинович. Виссарион Яковлевич проиграл вступление. Композиторы запели негромко, вполголоса:

Слезы мать рукавом утирала,Сын меньшой уходил на войну…

Я посмотрел на Якова. Он побледнел, поднялся и медленно пошел к выходу. Я догнал его.

— Ну чего ты взбеленился? Хлопнул дверью, людей обидел. Думаешь, красиво?

— Красивого мало, — согласился Яков.

— Вот именно. Глупость и больше ничего. Ну что случилось, скажи, пожалуйста? Жизнь, что ли, кончилась?

— Не бойся, не повешусь. Чепе в полку не будет.

— Еще этого не хватало! Ну, осечка, неудача. Так что тут такого. Подумаешь, катастрофа. Неудачи у тебя еще не раз будут. У кого они не бывают. Но надо уметь перешагнуть через неудачи. А иначе…

— Ладно, — прервал меня Яков, — я перешагну…

Спустя несколько часов я увидел, как из расположения артполка выехала группа всадников. Среди них был Чапичев. Подъехав ко мне, он придержал своего гнедого коня, спросил:

— Ну как там?

— Песня всем понравилась.

— Значит, «Слезы мать рукавом утирала»?

— Значит, так.

— Что ж, — вздохнул Чапичев, — раз так, уже не перетакаешь.

— Вы далеко? — спросил я.

— В горы. Командир дивизиона меня на рекогносцировку взял. Скоро у нас боевые стрельбы.

— Это хорошо. А то ты все киснешь.

— Бывает, — подтвердил Яков. — Бывает, что кисну. Я же не железобетонный. И знаешь что, передай Сильченко мое поздравление, а то он еще подумает…

— Ты это искренне?

— Пока не очень. С бедой и с обидой переспать нужно. На утро, говорят, полегчает. Ну, пока. Вечером загляну, поговорим. — Он пришпорил коня и пустил его в галоп, догоняя отъехавших уже на порядочное расстояние товарищей.

Вечером Яков не пришел.

Вейс и я задержались в клубе. Мы теперь часто работали после отбоя. Начподив Кубасов торопил нас с книгой. В полночь к нам в палатку забежал на огонек с намерением «стрельнуть» папиросу дежурный писарь из штаба дивизии. Он и сообщил ошеломляющую новость:

— Ребята, в артполку тревога — Чапичев пропал.

Писарь знал немногое, но и из его сбивчивого рассказа стало ясно, что с Яковом случилась беда. Командир дивизиона и его группа возвращались с рекогносцировки в темноте. Уже подъезжая к лагерю, обнаружили, что нет Чапичева. Никто не заметил, когда он отстал. «Догонит, конь у него добрый», — сказал командир дивизиона. Но время шло, а Чапичева все не было. Прозвучал сигнал отбоя. Лагерь затих. Где Чапичев, что с ним? Командир дивизиона встревожился не на шутку. Горный лес — плохое место для ночных прогулок в одиночестве. Да и не мог Чапичев задержаться без причины. Еще не бывало такого, чтобы он нарушил порядок. Командир дивизиона доложил о происшествии командиру полка. Тот приказал организовать поиски.

— Пошли в артполк, — вскочил Вейс, выслушав сообщение писаря.

В полку у коновязей суетились люди. Назначенные на розыски Якова красноармейцы седлали коней. Тут же у столба, на котором раскачивался электрический фонарь, стоял командир полка. Он не удивился, увидев нас.

— Наделал дел ваш поэт, — сказал он. — Вот идем искать.