Здравствуй, Чапичев! - Эммануил Фейгин

Я никак не думал, что у Поли такой старый отец. Она была почти девочкой, и мне казалось, что отец у нее должен быть молодой, сильный, злой. А у этого человека была жалкая, растерянная, просительная улыбка. Когда он снял шляпу, обнажились слипшиеся седые волосы. Старик медленно, устало вытер широким рукавом рясы пот со лба.

— Простите, — сказал он. — Я, кажется, помешал?

— Ничего не помешали, — ответил Яков. — Мы тут ничем особым не занимались. Садитесь.

Старик присел на краешек табурета. Ему мешала шляпа, он не знал, куда ее деть, и Яков потянулся было к ней, но тут же передумал.

— Вы, я полагаю, догадываетесь, зачем я пришел? — сказал поп.

— А что тут догадываться? — ответил Яков. — Вы хотите знать, где Поля.

— Я хочу знать, что с моей дочерью? Здорова ли она?

— Чего же ей болеть! Она работает, а от работы не болеют.

— Значит, здорова?

— Вполне. Можете мне поверить.

— Верю вам. Но все же тревожусь. Одна-единственная она у меня. Вы понимаете…

— Конечно…

— Вы не думайте… Я понимаю, — продолжал поп. — Поля молодая. Ей жить надо… А что я мог ей дать? Я все понимаю… Но зачем же так, тайком? Я же не враг ей. Зачем же так безжалостно? Неужели об отце не подумала?

— Она думала о вас, — ответил Яков.

— Думала? Нет, не верю, чтобы думала… Дети жестоки, эгоистичны. Им ничего не стоит разбить родительское сердце. Что им до того, что родители не спят ночей, беспокоятся?

— Зря вы так… Поля среди хороших людей. Зачем же беспокоиться?

— Может, они и хорошие. Только Поле они чужие. И она для них чужая. А для меня она… Впрочем, вам этого не понять, молодой человек.

— Почему же, я понимаю, — возразил Яков. — И, хотите верьте, хотите не верьте, даже сочувствую. Только…

— У вас доброе сердце, молодой человек.

— Не думаю, что очень доброе. Во всяком случае, оно не для всех доброе…

— А я на этот счет не заблуждаюсь, — по-прежнему тихо проговорил поп. — Я лично на вашу доброту не рассчитываю. Да и не нужно мне ничего. Одного лишь хочу, чтобы дочь моя была счастлива.

— Она будет счастлива, — успокоил священника Яков.

— Вы уверены в этом?

— Уверен. У нее такой характер, она всего добьется.

— Да, характер у нее твердый, — вздохнул поп. — Не пойму, в кого она. Ни в отца, ни в мать. Покойная жена моя была женщина робкая, покорная судьбе. И я… — Старик махнул рукой. — Я тоже, как видите, не воин. Зато дети — Поля и брат ее…

— У Поли есть брат? — заинтересовался Яков.

— Был брат Сережа. Погиб в двадцатом…

— На гражданской?

— Да, на гражданской.

— Он был офицером?

— Сережа был военным инженером.

— Врангелевец?

— Зачем же врангелевец? Он командовал саперным батальоном у Фрунзе. — Священник поднялся. — Извините, я пойду.

— Может, выпьете стакан вина? Это хорошее вино, — с запозданием пригласил Чапичев необычного гостя к столу.

— Благодарствуйте. Я давно уже не курю и не пью. Сердце… Прощайте, молодые люди.

— До свидания, — Яков проводил попа до двери. — Я завтра позвоню Поле, скажу ей, чтобы она вам написала.

— Спасибо, — поклонился священник и притворил за собой дверь.

Некоторое время мы сидели молча. Потом я сказал:

— Хитрый какой, а? Ни слова о боге.

— А он не за этим пришел.

— Знаем мы их!

— Ничего ты не знаешь. У тебя все слишком просто.

— Да, просто, — поднялся я. — И не я эту простоту придумал. Сама жизнь ее сотворила…

— Жизнь, — усмехнулся Яков.

— Да, жизнь. Мы на войне. Мы по эту сторону баррикад, а попик твой и ему подобные — по другую.

— А между нами что?

— А между нами линия фронта.

— Линия фронта, — повторил Яков. — А ты подумал о том, что она, эта линия, часто по живым человеческим сердцам проходит?

— Ну и пусть. На то и война.

— Не верю, — покачал головой Яков. — Не верю, что для тебя это безразлично. Не верю, что тебе не жаль этого старика.

— А за что его жалеть?

Я рассмеялся. Яков бросил на меня хмурый, неодобрительный взгляд:

— Хотя бы за то, что его оставила единственная дочь. А он старый, больной, одинокий и ничего уже не может изменить в своей жизни.

— Но я не хочу его жалеть.

— При чем тут хочу или не хочу. Жалеют просто так, потому что жалеют. Мне и тебя сейчас жаль.

— Не нуждаюсь в твоей жалости, — рассердился я.

— А мне тебя жаль, — упрямо повторил Яков. — Ты ведь писателем собираешься стать. Читал я твои рассказы, очерки и удивлялся. Выполнил тракторист норму — хороший человек. Не выполнил — плохой. Разве так можно? Это же проще пареной репы. Надо уметь душу человеческую раскрыть. А у тебя это не получается.

— Так я же только начинаю, только учусь.

— А ты учись по-настоящему. Получше присматривайся к людям. А то у тебя все только положительные и отрицательные трактористы…

— А про что, по-твоему, писать?

— Мало ли про что. Да хотя бы про этого старика. — Яков на минуту задумался. — Впрочем, нет. Про старика, пожалуй, пока не стоит. Напишешь, а люди не поймут. Не то сейчас время. Да и сам ты еще не понимаешь. Об этом, пожалуй, лучше потом когда-нибудь написать. — Он выпил глоток вина, зачем-то прикрыл ладонью стакан и закончил с непонятной мне обидой: — До чего же еще трудно живут люди. Даже подумать страшно, до чего трудно…

ПОХОРОНЫ СЕЛЬКОРА

В небольшой степной деревушке, верстах в пятнадцати от Джанкоя, убили селькора Григория Найду. Я читал в газете «Красный Крым» несколько острых разоблачительных и вместе с тем каких-то очень обстоятельных, деловитых заметок, написанных Григорием Найдой. Отважный селькор представлялся мне взрослым бородатым мужчиной. Но он оказался совсем еще юным комсомольцем.

Джанкойский райком ВЛКСМ принял решение похоронить павшего на боевом посту товарища с революционными почестями.

Джанкойских комсомольцев собрали на просторном дворе военкомата, построили, выдали старые трехлинейные винтовки без штыков и по три холостых патрона для прощального салюта.

На прикладе моей винтовки была вырезана ножом фамилия ее бывшего владельца и дата: «1919 год».

— Поменяемся? — тотчас же предложил мне Яков.

— Еще чего! — огрызнулся я. Мне вдруг стала необыкновенно дорога эта винтовка. Будто неизвестный человек, вырезавший свою фамилию на прикладе, передал ее мне из рук в руки со словами: «Бери, юноша. Воюй за наше правое дело. Не отступай. Иди вперед». Воображение перенесло меня в тысяча девятьсот девятнадцатый год, в год великих сражений.