Самое ужасное путешествие - Эпсли Джордж Беннет Черри-Гаррард

Только через шесть часов мы достигли крепкого льда, который, как выяснилось, составлял часть Барьера. Но и от него прямо у нас на глазах отламывались огромные глыбы и плыли вслед за дрейфующим паком. Около нас подвижки льда были менее ощутимы — видимо, где-то далеко на западе что-то сдерживало этот процесс. Едва мы вышли из пролива, как весь лёд, высвободившийся за мысом Армитедж, поплыл к середине пролива, а оттуда в море Росса. Но край Барьера был уже близок, мы воспряли духом, и я высмотрел большую льдину с бугром — я был уверен, что она примыкает к Барьеру и что, во всяком случае, все трудности позади. Мы резво взбежали на бугор навстречу избавлению от опасности — но что мы увидели с вершины!

Вдоль всего фасада Барьера тянулась полоса открытой воды шириной от 30 до 40 футов. Она была забита обломками льда, которые подымались и опускались в такт движению волн, напоминая кипящий котёл. В этом месиве свирепо шныряли взад и вперёд косатки, а вожделенный край Барьера по другую сторону разводья представлял собой крутой ледяной утёс высотой в 15–20 футов. Близок локоть, да не укусишь! Внезапно наша большая льдина с бугром раскололась надвое; пришлось поспешно отступить. Я нацелился на устойчивую с виду льдину, внушавшую полное доверие своей толщиной — уже не меньше десяти футов, — приятной округлой формы, с ровной поверхностью. Мы перебрались со всем имуществом на неё и, сделав таким образом всё, что в человеческих силах, покормили животных и стали думать, как быть дальше.

Черри и Крин, как и с самого начала, были исполнены боевого духа и готовы к любым действиям. Нам казалось, что прежде всего необходимо связаться с капитаном Скоттом. Он, думал я, обеспокоен нашим отсутствием, да и мы сами уже не могли больше ничего предпринять, нужна была помощь. И тут я сообразил, что, двигаясь по льдинам вдоль Барьера против ветра, в конце концов наверное попадёшь на такой осколок, который ещё не оторвался от Барьера. Пускаться в такую авантюру вместе с лошадьми было бы явным безумием, но почему бы одному смельчаку не попытать счастья? Он бы шёл против ветра, а так как ветер гнал льдины к нам, мог бы в любое время вернуться. Оставалось решить, кому идти. Обо мне не могло быть и речи. Тогда, значит, вопрос в том, идти обоим моим товарищам или одному. Но для меня важнее всего было сохранить лошадей и снаряжение, а что может сделать на льдине один человек? Ему бы себя спасти — и то хорошо. Поэтому я решил послать только одного и выбрал Крина, так как Черри, который носит очки, хуже видит. Оба, повторяю, были готовы идти, но, взвесив все за и против, я послал Крина, зная, что, на худой конец, он всегда может вернуться. Я написал записку капитану Скотту, мы напихали Крину еды в карманы и попрощались с ним.

Практичный Черри предложил поставить палатку и тем обозначить наше местонахождение; покончив с этим делом, я установил треногу и в подзорную трубу стал наблюдать за Крином. Мне мешали колыхания льдины вверх и вниз, особенно когда появились императорские пингвины, которые издали ну точь-в-точь люди. К счастью, солнце разогнало морозную дымку, ветер стих, замедлилось и движение льдов на запад. Зыбь улеглась. В центре пролива весь лёд сошёл, виднелась только чистая вода. Мы находились в ряду свободных льдин, дрейфовавших близ края Барьера. Несколько часов Крин то приближался к Барьеру, то отступал от него, но наконец я, к радости своей, увидел его на Барьере. „Слава Богу, — сказал я, — хоть один из нас выбрался из этой заварухи“.

Этот день, проведённый вдвоём на льдине, был мало приятным для меня и Черри: мы прекрасно понимали, что при малейшем дуновении ветерка с юга нас неизбежно унесёт в море. В то же время мы испытывали удовлетворение — ведь мы сделали всё что могли, и мне казалось, что рука Всевышнего, оказывавшая нам до той поры чудесную поддержку, не покинет нас и теперь.

Мы накормили лошадей досыта. Косатки проявляли к нам интерес не на шутку. У них есть гадкая привычка выпрыгивать из воды вертикально вверх и с верхнего положения заглядывать на льдину — нет ли на ней тюленей. Огромные чёрно-жёлтые головы с отвратительными свинячьими глазками, всё время окружавшие нас, а иногда высовывавшиеся в нескольких ярдах от льдины, пожалуй, самое неприятное воспоминание о том дне.

Вид характерных плавников тоже не доставляет особой радости, но в позе стойки косатки воистину страшны. К вечеру поблизости со всеми удобствами расположились в ожидании дальнейших событий поморники, явно предвкушая будущую добычу. Однако волны накатывались всё тише, и наша судьба зависела полностью от того, кто появится раньше — капитан Скотт или ветер.

Как я потом мог заключить из очень скромного рассказа Крина, он взобрался на Барьер с большим риском для жизни.

Капитана Скотта он нашёл вскоре после того, как тот соединился с Уилсоном[122]. Говорят, капитан Скотт очень рассердился на меня тогда, что я не бросил всё, лишь бы спастись самим. Уверяю вас, мне и в голову не приходило бросить лошадей. В 7 часов вечера, проделав длинный обходной путь, Скотт с Крином и Отсом появился на краю Барьера напротив нас. Было тихо, и в последние полчаса мы с Черри могли при желании перескочить на безопасный лёд, используя сани в качестве лестницы. Дело в том, что большой перевёрнутый осколок льда застрял, как в тисках, между высокой льдиной и краем Барьера и, поскольку ветра не было, оставался на месте. Да, но что делать с пони?

И мы продолжали ждать.

Скотт испытал такое облегчение, увидев нас живыми, так обрадовался, что не стал меня ругать. „Что делать с санями и лошадьми?“ — спросил я. „Начхать на сани и лошадей, ответил Скотт. — Я хочу видеть целыми и невредимыми вас. Сначала вы переберётесь на Барьер, а там видно будет“. У нас с Черри всё было наготове, мы разгрузили сани, подтащили их к краю льдины, содрали постромки и одни сани поставили лестницей с нашей неровной льдины вниз на промежуточную, другие — с той вверх, на край Барьера, и таким образом без труда взобрались на него. Капитан Скотт был так счастлив, что я понял, как он переволновался за этот день. Он уже корил себя за нашу гибель, а мы тут стоим как ни в чём не бывало, живёхонькие. „Ребята, — сказал он, — вы даже не представляете, как я рад видеть вас живыми; и вас, Черри, конечно“.

Я всё же настаивал, что необходимо спасти животных и сани, и добился-таки своего: мы спустились обратно и перетащили сани на соседнюю льдину. Поочерёдно перевели туда же и лошадей, а Титус тем временем рубил острый край Барьера, чтобы лошади могли на него вскарабкаться. Скотт, который знает льды лучше, чем мы все вместе взятые, видел незаметные для нас опасности и требовал, чтобы мы отказались от своей затеи.

Но я стоял на своём не на жизнь, а на смерть, и отвоёвывал у Скотта одну уступку за другой. Лёд всё не двигался, и мы успели перебросить и перенести на Барьер вещи, оставались лишь сани и пони.

И в этот момент — вот разочарование! — льдины ожили. Титус вырубал на склоне Барьера тропку для лошадей, я же пытался сделать то же самое снизу со льдины. При этом я отбрасывал рыхлый снег на выросты льда, сглаживая их и делая менее скользкими. Вся эта операция потребовала бы многих. часов, однако иной возможности поднять лошадей на Барьер не было.

Мы рыли снег как одержимые, но капитан Скотт решительно приказал подниматься. Я подбежал к лошадям, снял с них торбы, поднял сани, и мы влезли на Барьер. Было самое время. Дул слабый юго-восточный ветер, но между нами и лошадьми зазмеилась чёрная полоса открытой воды. Она расширялась почти незаметно для глаза — два фута, шесть, десять, двадцать, и, как у нас ни болела душа за лошадей, мы всё же не могли не радоваться тому, что находимся на другой стороне.

Мы оттащили сани немного от края Барьера, а две палатки поставили ещё дальше, в полумиле от саней, потому что от Барьера то и дело откалывались куски льда. Пока варился ужин — было около 3 часов ночи, — Скотт и я снова сошли вниз.

Ветер отошёл к востоку, и весь лёд пришёл в движение. Вдоль края Барьера тянулась полоса воды шириной в 70 футов, а в ней, точно скаковые лошади, носились взад и вперёд косатки.

Где-то далеко плыли вдоль Барьера три наших несчастных бедолаги. В лагерь я возвратился в таком настроении, что хуже не придумаешь. А ведь это, наверное, ничто по сравнению с тем, что пришлось пережить в этот день бедному капитану Скотту.

Я решил подбодрить его и заметил, что с двумя лошадьми, не взятыми Кемпбеллом, у нас на зимовке остаётся ещё десять пони.

Скотт возразил, что на моторные сани у него плохая надежда — слишком они барахлили при разгрузке корабля. Собаки его также разочаровали на обратном пути на мыс Хат, а сейчас он лишился своей главной опоры — лучших из лошадей. „Конечно, — сказал он, — в будущем сезоне мы свои ставки отработаем, но что касается завоевания полюса, то на это надежды мало“.