Танцовщица - Эмма Драммонд

Вошел официант и объявил, что завтрак готов. Лейла ела очень мало и больше смотрела на зеленые деревенские пейзажи, проносящиеся за окном вагона, пока Вивиан поглощал entrйe3 и свиную отбивную. Когда он наливал ей вино, Лейла впервые заметила, что у него забинтована рука.

— Наверное, глубокий порез. Очень больно? Недовольный, что она обратила на это внимание, он тихо ответил:

— Не так больно, как твое молчание. Лейла, тебе совсем не обязательно сейчас возвращаться. Гилберт дал тебе целую неделю на выздоровление. Позволь мне увезти тебя в отель — куда-нибудь в тихое местечко, где за тобой будут ухаживать и где ты сможешь отдохнуть.

Взглянув на нее, он вздохнул:

— Если ты скажешь, что я должен вернуться в Брайтон, я вернусь.

— Нет, Вивиан, — сказала она, слегка покачав головой. — Мои нервы понемногу приходят в порядок. Я очень благодарна за все, что ты для меня сделал, но мне бы хотелось вернуться к работе. Я скучаю по ней, поверь мне.

Он должен был согласиться с ее решением.

Когда они вернулись в ее подвал и зажгли лампы, Лейла была обескуражена не меньше, чем он. Все внутри него протестовало. Она должна быть окружена красивыми вещами, комфортом и роскошью. В его душе бушевал шторм, когда он увидел дешевую мебель, тонкие занавески, старье из ломбарда и уродливую плиту на кухне, черную от угля. Затем через открытую дверь он посмотрел на крошечный двор, где когда-то стоял с Оскаром. Стена соседнего дома поднималась в нескольких футах от единственного окна, почти закрывая свет.

Он вспомнил, как Лейла сидела в шикарных комнатах его старого дома. Вспомнил о Чарльзе, по-доброму обращавшемся с ней, и о Джулии, открыто выражавшей свое презрение. О деде, обвинившем его в том, что он привез в его дом свою «юбку». И шторм разразился, выплеснув силы, которые он больше не мог удерживать.

Она стояла у стола, отстегивая шляпку. Он подошел к ней сзади и крепко обнял.

— Это выше моих сил, — прошептал он ей в затылок. — Я не могу бросить тебя здесь и уйти. Да, я когда-то хотел сделать тебя своей любовницей и поселить в хорошей квартире, как Лемптон поступил с Рози Хейвуд. Но это было до того, как я открыл настоящую Лейлу Дункан. Ты не права, дорогая. Я влюбился не в обаятельное существо, созданное Лестером Гилбертом, а в девушку, которая так завладела мной, что я теряю рассудок. Я хочу тебя, Лейла. Я хочу то, что только ты можешь мне дать: солнечный свет и смех, гармонию и вечную любовь.

Он стал целовать ее волосы, затылок, шею, все крепче сжимая в руках ее изящное тело, словно желая защитить его.

— Ты не смогла бы жить в Шенстоуне, я знаю это и не прошу тебя ехать куда бы то ни было, где ты не сможешь быть счастливой. Конечно, я бы хотел, чтобы ты оставила Линдлей, но ты можешь продолжать учиться пению, если хочешь. Я сделаю тебя счастливой, дорогая. Я дам тебе все, что ты захочешь. Клянусь, для меня не будет существовать никого, кроме тебя, потому что ты взяла в плен мое сердце, мои чувства и мою судьбу. Ради Бога, позволь мне увезти тебя отсюда и заботиться о тебе.

Затем он вдруг осознал, что она неестественно неподвижна, словно не слышит или не понимает, что он ей говорит. Резко повернув ее лицом к себе, он со страстью произнес:

— Я прошу тебя выйти за меня замуж.

Ее вид заставил его замолчать: по белым, как мел, щекам, текли слезы. Она с ужасом смотрела ему в лицо, будто он был одним из привидений Корнуолла.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Апрель и май были самыми трудными месяцами в жизни Лейлы. Она едва ли осознавала, как прожила их. Вечера были заняты спектаклями, к тому же назначение в секстет поющих девушек загрузило ее работой до отказа. Но стоило ей подойти к двери служебного входа, как она вспоминала Рози. Хорошо, что «Веселая Мэй» был новым спектаклем, где ее подруга почти не успела поучаствовать.

Лейла снова чувствовала себя ужасно одинокой. На сцене она была охвачена волшебством, но, когда уходила за кулисы, оно тут же умирало. Она так же шутила с другими девушками, участвуя в веселых пикировках и нескончаемых театральных сплетнях, но память о Рози была всегда рядом с ней, наполняя ее сердце болью утраты.

Майлс Лемптон ухитрился помириться со своей невестой и в конце мая женился на ней. Лейла ощущала это как последнее предательство уже умершей девушки и разорвала газету со свадебными фотографиями. Скандал был забыт. Газеты захлебывались восторгами от состоятельной парочки. Рози была похоронена и всеми забыта.

Лейлу мучило то, что нельзя было ни похоронить, ни забыть. Предложение Вивиана о браке расстроило ее больше, чем предыдущее менее благородное предложение. Ее отчаянные протесты, что их брак не удастся, потому что они из разных слоев общества и ни его семья, ни друзья никогда не примут ее, легко опровергались Вивианом. Даже ее заверения, что женитьба на ней пошатнет не только его положение в обществе, но и поставит под угрозу военную карьеру, встречались возражением, что полк сочтет за честь принять в свои ряды девушку из Линдлей.

Вивиан продолжал приходить, а она не могла отказаться видеть его. Через несколько недель Лейла в отчаянии сама предложила стать его любовницей. Напротив, теперь Вивиан отказался от ее предложения. Стиснув зубы, он сказал, что не позволит, чтобы кто-нибудь называл ее «его юбкой», и согласится взять ее только в качестве жены. В отчаянии Лейла воскликнула, что тогда ничего не будет.

Его не было целую неделю, но однажды вечером он появился у служебного входа с охапкой цветов, и они вернулись к тому, с чего начинали.

Немало мук в этот ужасный период Лейле доставляли мысли о другой женщине, которая может стать его женой. Зная, что она никогда не сможет сказать ему о Френке Дункане, Лейла понимала, что их нынешним отношениям надо как-то положить конец. Они сделали друг друга невыносимо несчастными, и вина за это полностью лежала на ней. Она сгибалась под этой ношей, не в силах вынести мысли о том, что он найдет другую женщину, которой отдаст свою жизнь и любовь.

Джулия Марчбанкс выказывала к Вивиану постоянный интерес, несмотря на то, что должна была выйти замуж за кроткого Чарльза. Лейла не могла забыть, как она держала рапиру у его горла— несомненно, символический жест власти над ним. Если такая женщина, как Джулия, когда-нибудь завоюет его, ему придется отдать ей вместе с сердцем и душу.

От полного отчаяния ее спасали только уроки пения. Профессор Гольдштейн был маленький, неприметный мужчина, который верил лишь в упорный труд. И Лейла охотно трудилась. Наслаждение, которое она получала от звуков собственного голоса, было лучшей наградой за ее усилия. Она сама не верила, что это возможно. Ее диапазон расширялся с каждой неделей, и даже ее учитель, обычно скупой на комплименты, сказал, что за ее верещанием он начинает слышать настоящее сопрано.