Солнечная Сторона - Сергей Эс

«… На лестничной площадке раздались детские голоса. Это к бабушке пришли внук с внучкой. Им было по десять-двенадцать лет. Старушка открыла им дверь, и они с шумом вкатились в ее квартиру. Поскидав обутки, дети сразу направились на кухню. Бабушка, хотя и не ждала их, но сразу достала приготовленную кашу, и уже через минуту внуки сидели за столом. Она присела рядом и, глядя на них, слушала их рассказы.

Их родители (дочь старушки с мужем) жили за несколько кварталов отсюда, и дети практически постоянно здесь бывали. Семья дочери с трудом перебивалась, и внуки часто наведывались к бабушке, чтобы что-нибудь у нее поесть. Сейчас они быстро работали ложками, уплетая бабушкин ужин и успевая при этом рассказывать ей, как на их улице вчера спиливали тополя. Бабушка качала головой. Ей жалко было деревья, они так украшали улицу. Зять ей рассказывал, что на эти деревья давно покушался владелец магазина, стоящего рядом. Деревья мешали его витринам, но убрать их не позволяли протесты жителей, и потому в мэрии долго не решались давать хозяину магазина разрешение на их вырубку.

«Значит, — подумала старушка, — нашел-таки хозяин обходные пути».

Деревья пилили днем, когда почти все жильцы были на работе. И только ребятня сбежалась поглазеть на это зрелище.

Сейчас внуки наперебой рассказывали бабушке, как рабочий с бензопилой взбирался на дерево, как обрезал огромные ветви и как затем пилил по частям голый, обрезанный со всех сторон ствол.

Для детей это было увлекательное зрелище. Им до этого ни разу не доводилось видеть такие картины. Они восторгались работой бензопилы, восторгались тем, как сокрушался ею могучий исполин.

За окном начало темнеть.

«Оставить бы внуков у себя», — подумала бабушка.

Она посмотрела в сереющее окно.

«Нет, однако, — подумалось ей, — родители могут их потерять. Надо отвести их домой».

Она подняла внуков из-за стола и, послав их обуваться, заглянула в холодильник.

Надо бы отнести что-нибудь дочери.

Но холодильник был пуст. Лишь несколько луковиц да одно яичко лежали на полочках. Она взяла яичко и, немного подумав, еще и луковицу и закрыла дверцу.

У порога квартиры она немного замешкалась. В потемках старушка никак не могла вставить в замочную скважину ключ, и она попросила сделать этой детей.

Через некоторое время они уже шли по пустой темнеющей улице. Дети беззаботно бегали вприпрыжку вокруг бабушки. Подступающие сумерки нисколько не пугали их. Они играли в догонялки, громко смеясь и повизгивая.

— Бабушка-бабушка! — закричали вдруг дети, показывая на противоположную сторону улицы. — Вон там! Там спилили деревья.

Старушка, не останавливаясь, оглядела улицу.

«Однако, пусто стало», — подумала она, глядя на оголенный тротуар.

На месте спиленных деревьев сидел на корточках какой-то человек. В сумерках не было видно его лица, но этот человек неожиданно напомнил старушке ее сына, которого она потеряла много лет назад. Вспомнилось, как ее сын еще мальчишкой в точно такой же позе сиживал на корточках, наблюдая за копошащимися в траве букашками. Вспомнилось и другое — как на махонькое тельце ее мальчика, только-только появившегося на свет, брызнули первые лучи пробудившегося солнца…

Нет, от этих воспоминаний ее сердце не сжалось в комочек, как сжималось в течение долгих лет. Иссушенное годами, оно уже устало это делать. Лишь слабая волна щемящей грусти всколыхнулась в ней. Но она тут же начала постепенно угасать, бесследно растворяясь.

…На небе загорались звезды. Задержавшаяся на западе чуть светлая полоска неба напоминала о том, что в той стороне на свой короткий летний ночлег опустилось жаркое солнце. Бабушка и внуки продолжали идти по темной улице. Дети все так же бежали вприпрыжку, смеясь своим забавам. И не видели они, как за их спинами, на месте спиленных деревьев, прямо из воздуха, словно зыбкие видения, появились полупрозрачные образы двух высоких стройных тополей. Постепенно образы сгустились, налились красками. Огромный жук, летевший на огни витрины, на полном лету ударился о широкий ствол дерева, и неподвижные листочки на тополях вдруг разом затрепетали под поздним вечерним ветерком…»

Вообще, по замыслу Руслана, их мир постепенно растворяется в небытии. Прямо он не показал, как это происходит, но, в целом, при чтении его романа такое ощущение возникает. И трудно даже объяснить, в чем оно выражается. Доводилось ли вам терять близких людей? Если да, то вы поймете, о чем я хочу сказать. Уходит человек, и вслед за этим будто опустошается что-то в этом мире. Но теперь представьте себе, что похожее ощущение опустошения возникает там изо дня в день, когда вроде никто и не теряется. Впрочем, в том мире люди тоже исчезают — исчезают порой необъяснимо, нелепо, нелогично. Уходят. Уходят. Уходят. Растворяя тот мир. Бывает и по-другому — люди не уходят физически, то есть никуда не деваются, остаются рядом, но зато что-то исчезает в них. Что-то постепенно в них тает, тает и тает, пока не остаются пустые оболочки. И становится порой жутковато жить среди таких пустых оболочек, видеться каждый день, общаться с ними. Вот примерно так растворяется мир, безвозвратно лишаясь своих жизненно-важных ценностей. Общество теряет приобретения, которые с немалым трудом накапливались в нем (точнее говоря, в наших головах и душах) в течение всей долгой истории человечества. Будто его история катится вспять — к первобытному обществу. Видимо, неспроста в записках Руслана появляются и первобытные люди.

А ведь и в самом деле, погружаясь в их мир, я порой испытывал ощущение, что их часы идут в обратном направлении. Сложно передать и это ощущение. Представьте себе, что рок несет вас к повторению тех ваших старых ошибок, от которых вы думали, что навсегда избавились. Вас несет к тем неприятным эпизодам в вашей жизни, которые вы хотели бы навсегда позабыть, вы пытаетесь сопротивляться этому, но эти события неотвратимо приближаются и повторяются. Вот примерно в чем выражается это ощущение обратного хода времени. И все же, оказываясь там, я пытался бороться с таким непонятным ощущением и даже поспорил с Русланом насчет обратного хода истории. Ну не может история быть обратимой и иметь попятный ход. Тем более, когда речь идет о человеческой истории. Я думаю, человечество все же не может двигаться вспять. Какие бы изменения ни происходили в общественном устройстве. Ну посудите сами, чтобы стать сильнее диких джунглей, человек пошел не по пути наращивания клыков и мышц. Он ведь остался физически слабым существом. Бесспорно, тигр мощнее и красивее неандертальца, как бесспорно и то, что частный собственник лучше содержит свое хозяйство, чем государственный работник, но и в том, и в другом случае человек, благодаря разуму и новым законам жизнебытия, выходил из джунглей, поднимался над хаосом. Да и абсолютная свобода тигра выглядит предпочтительнее многочисленных ограничений, какими стало связывать человека нарождающееся общество, однако же… Вот, давайте пофантазируем и представим, что в каменном веке объявились бы гипотетические критики человеческой эволюции. Они ведь так же издевались бы и над убогими хижинами, и над опасным для самого человека огнем, и над примитивными заменителями клыков — каменными орудиями, как наши критики сейчас измываются над экономическими огрехами исторически только поднимающегося нового общественного устройства. Они, не уставая, приводили бы в пример силу, мощь и красоту тигров и волков. А уж как досталось бы человеческому сообществу за различные запреты и правила. Так что же, надо было послушаться их, вернуться в джунгли, и ждать, пока у хомо сапиенс отрастут тигриные клыки и когти? Не повернули же тогда люди назад в джунгли! Почему мы теперь способны повернуть?

Руслан в своих набросках хотел найти для своих героев, попавших в джунгли Антиутопии, шанс возвращения в нормальную жизнь. И он нашел его в избавлении от антизаконов. В некотором смысле, с ним можно согласиться. Действующие в обществе антизаконы плотно опутали его, они даже сформировали целую систему права (точнее, антиправа). По ним работают их суды, их принимает Госдума, Президент эти антизаконы подписывает, и вся эта система антиправа работает против людей. Она не защищает общество, а постепенно уничтожает, разъедает его. Именно антизаконы как раз и вымывают из живого организма общества те самые его жизненно-важные элементы, которые поддерживают его. Но, я думаю, сам же автор «Антиутопии» не увидел при этом одной важной вещи. Это не удивительно. Он писал свою «Антиутопию» несколько отстраненно — как беспристрастный исследователь. Я же был просто читателем, и передо мной, как перед читателем, не стояли задачи художественного ремесла, которые решал автор. Не перегружая себя анализом, я просто жил описываемой историей, с головой окунувшись в этот тяжелый всеобщий дурман. И, может, поэтому, в отличие от самого автора, я смотрел на его историю как бы изнутри, и мне увиделась одна очень важная особенность: сами антизаконы, по которым жили его герои, — это всего лишь внешняя оболочка, правила поведения, надстройка. Но они не появляются откуда-то со стороны, они выдумываются, порождаются самими людьми, а если точнее сказать, порождаются особенностью их сна. Ведь этот сон — не просто сон. Он будто навеян каким-то глобальным телесеансом, вроде совсем забытых нами телесеансов Кашпировского. Этот телесеанс, словно непрекращающийся телесериал, изо дня в день будоражит глубокую генетическую память человеческого общества. Он выбрасывает на поверхность и делает естественными те животные нормы и страсти, которые для Человека Разумного уже перестали быть естественными, которые остались в его предыстории, и которые теперь воплощаются спящими людьми в статьи новых антизаконов. И именно от этого людям надо освободиться в первую очередь. Да, им надо освободиться от воцарившихся в их обществе антизаконов, но для этого они должны самоосознать себя — самоосознать себя как Людей, а не животных. Им надо прорваться сквозь обволакивающий дурман всеобщего сна. Им надо однажды сказать себе: «Мы спим!» и после этого взять и проснуться… Причем, необязательно проснувшись, нужно обнаружить себя в постелях. Проснуться можно на улице, в транспорте, на работе, если хотите — на избирательном участке. Главное — проснуться Человеком. Главное — сказать себе: «Мы — Люди!…»