Остров живых - Николай Берг

В караулке, где осталась наша тройка, достаточно тесно – кроме нас тут еще публики хватает.

Разговоры стихают, когда оттуда, куда ушла компания, доносится короткая пальба, быстро стихшая, впрочем. Еще вроде кричат что-то, но не разобрать что кричат. Мне кажется, что-то командно-строевое, вроде: «Шаг и-и-и-и раз!»

– Вошли, – говорит Саша.

Ему виднее, он тренировки своими глазами видел, а я как-то не удосужился.

– Павел Саныч говорил, что у них получилось смешанное построение, с учетом противника. Передняя шеренга вся в железе, в наклон свои протазаны упирают в пол и ногой придерживают, в правой поднятой руке что-либо дробящего действия – голову прикрывают. Вторая шеренга на высоте пояса алебарды держит, а третьи – на уровне лица. Ну и по команде сначала передвигаются на шаг первые, потом по очереди. Так что есть кому встретить, если кто кинется.

– Сзади они уязвимы, – замечаю я сокрытую от всех остальных истину.

– Не, сзади у них рогатки и стрелки. Да еще саперы грозились двери блокировать. Палаты и кабинеты потом чистить будут. Сейчас коридоры и лестницы главное.

Сидим, ждем.

– Вот не понимаю я этих фанатов железа, – продолжает вполголоса Саша.

– Что, совсем?

– Совсем. Ты б посмотрел, с каким трепетом они это железо перебирали. Прямо скупой рыцарь с золотом.

– Ну так символы власти – что железо, что золото.

– А женщины? – хитро посматривает Саша.

– Женщины после.

– И что сильнее?

– Ну об этом споры были издавна.

– Ага, знаю.

И Саша цитирует наизусть зазубренное в школе:

– Все мое, – сказало Злато.– Все мое, – сказал Булат.– Все куплю, – сказало Злато.– Все возьму, – сказал Булат.

– Ну в общих чертах так и есть, – соглашаюсь я.

Саша посмеивается.

– Там еще пародия-продолжение была. Кто-то из Толстых написал:

– Ну и что? – спросило Злато.– Ничего, – сказал Булат.– Так ступай, – сказало Злато.– И пойду, – сказал Булат.

– И что, тебе никогда не хотелось в латах побегать, мечом помахать? – спрашиваю у Саши.

– Не.

– Даже в компьютерных играх?

– Не, в играх мне магом быть нравилось.

Сидящий рядом с нами мореман неодобрительно смотрит.

Ладно, помолчим.

Время ползет медленно и нудно.

Выхожу из караулки, где успели накурить до сизого воздуха, размять ноги.

Неожиданно вижу бегущих к нам трусцой людей – один точно из наших, легковооруженный, третья шеренга. Рядом трое работяг, одного из них двое других поддерживают с боков под локти.

Ясно, первые потери пошли.

Из караулки вываливается куча народа – некоторые недовольно бухтят, но, судя по голосу Надежды, это ее рук дело: освободила место для приема раненых, выгнав курильщиков вон.

На подбежавших не видно никаких следов крови, это уже радует. Только непонятно, что с ними такое стряслось. Запускаем их в караулку, вваливаемся следом. Латник пытается говорить, но у него это не выходит. Губы вспухли, рот слегка открыт, слюна течет, выражение лица странноватое.

– Что случилось?

– Селюсь… Оф се сахрываесса…

Черт, опять впору морфа Мутабора вспоминать. Но, по губам судя, получил парень нехилый удар в лицо. И что-то лицо у него лошадиное какое-то. И пахнет от них характерным запахом морга – грубый одеколон поверх четкого трупного запаха. Даже, пожалуй, не пахнет, а воняет.

– Рот открой шире.

– Э моху!

Злится. Рот он, видите ли, не может открыть. Цаца какая. И похоже это все либо на перелом челюсти, либо… Либо на вывих. Точно, двусторонний передний вывих нижней челюсти.

На всякий случай проверяю пальпаторно – да, точно, он самый.

– Что у него? – спрашивает Надежда.

– А передний вывих нижней челюсти, вот что у него. Доводилось вправлять?

– Нет, обходилось как-то.

– А я слыхал, что надо так вкось ударить – и она на место встанет, – говорит работяга из сопровождавших.

– Забудьте этот бред, так только связки порвать можно.

– По Гиппократу вправлять будете?

– Нет, лучше по Ходоровичу. Если пальцы класть на зубы, еще и откусить может, слыхал я про такое. А вот если на внешнюю сторону, то безопасно. Что у второго?

– По-моему, на перелом ключицы похоже.

– А шины у нас есть? – спрашиваю немного невпопад, потому как вспоминаю про вправление челюсти.

– Косынкой обойдемся, сейчас я его иммобилизую, и пусть ведут в больницу, тут рядом, – отвечает Надежда.

Сажаем пострадавшего на табуретку так, чтоб спиной упирался в стенку и затылком тоже. Натягиваю перчатки, лезу в полуоткрытый рот. Теперь большие пальцы на внешнюю сторону челюсти справа-слева, остальными берем челюсть плотно и тянем на себя и вниз. Мышцы упруго сопротивляются, пациент мычит, но терпит, так тянем, тянем, сейчас мышцы устанут, вот еще немного, ага, пошли, пошли и аккуратненько двигаем челюсть так, чтоб головки отростков вернулись на свое место, в уютные суставные ложа.

Челюсти отчетливо лязгают сомкнувшимися зубами.

Да, как капкан щелкнул, не зря меня в свое время пугали, что и без пальцев остаться можно.

– О, здорово! – радостно говорит оживший латник и порывается вскочить с табурета.

– Куда собрался? – осведомляюсь я, удерживая его за плечо.

– К ребятам! Куда ж еще!

– Погоди, голубчик. Мы еще должны тебе челюсть зафиксировать дней на десять самое малое, – продолжаю удерживать его за плечо, посматривая на Надежду, которая уже заканчивает фиксацию поврежденной левой руки косынкой.

– А это еще на хрена? Все ж в порядке! – топорщится латник.

– Тебе только что свернули челюсть. Суставные сумки пострадали. Связки растянулись. Пара недель нужна, чтоб у тебя связки восстановились и суставы вылечились. И трепаться тебе будет сложно с подвязанной челюстью, и есть придется только жидкое, но иначе худо будет.

– Это как худо? – недоверчиво уточняет пациент.

– Да очень просто. Будет привычный вывих, станет челюсть вот так клинить при зевке, чихе, еде. Сам вправлять будешь или ко мне бегать?

– Ты что, серьезно?

– Абсолютно. С ручательством. Надежда Николаевна, наложите, пожалуйста, пациенту пращевидную повязку для фиксации нижней челюсти.

Помощница беспрекословно начинает бинтовать стриженую башку, ошеломленную перспективой две недели ходить с закрытым ртом, но взгляд у помощницы, коим она меня одарила, красноречив. Словно она знает, что занятие по десмургии, где как раз речь и шла о пращевидных, я банально пропустил, а на отработке отделался чепчиком Гиппократа. И потом ни разу за всю практику делать не пришлось.

– Что там произошло? – спрашивает ловко обматывающая бинтом голову пациента медсестричка.

– Морф выкатился неожиданно. Я не успел дверь забить, а он оттуда маханул. Я только и полетел, как голубь сизокрылый. Дверью-то меня приложило. Морфа ребята с сетеметом стреножили, да он, на мое счастье, на этих ментов полез, которые с этими… Ну топорники-то. Они его в штыки. Но все равно не справились бы – здоровый сволочь. Ваш в упор стрелял, этот, колченогий который.

– А зомби много было?

– Очень. Они ж на первом этаже кормились, почти все сожрали – только розовые кости вроссыпь. Но с ними проще было, хоть и шустеры. Эти железяки – да, мощные штуки.

– Когда нашего пациента зацепило?

Латник пытается что-то говорить, но получается очень неразборчиво, а жестикулировать руками ему не дает бинтующая его Надя.

– А когда морф в них влетел, они ж как кегли в разные стороны, только жестяной грохот пошел, как когда я консервные банки в мусоропровод выкидываю.

Латник явно злится, а работяга посмеивается.

Идти им не приходится, увозят на машине.

Сидим, ждем дальше.

– Удивляюсь я, на вас глядя, – говорит Саша.

– Чем?

– Да вы все время такие спокойные.

– Ну я воспитывался, как положено медику, – всегда может быть хуже. И обязательно будет. Этим и объясняется наша некая отстраненность с братцем и достаточно ровное настроение. Потому как истерика и паника с ужасом лечению помеха, и надо изо всей силы этого не допускать. Бегать вокруг пациента, трагически вопия: «Все ужасно!» – не выход. Это когда от пациента уйдешь, можно себе такое позволить, но опять же чтоб никто не видел.

– И что, бывает?

– Ну а что, мы не люди, что ли? Думаю, что, когда встретился с Мутабором, вид у меня был бледный…

Тем временем выгнанные на улицу предпринимают попытку вернуться в караулку, но наша медсестра непреклонно их не пускает. Потом, смилостивившись, разрешает некурящим войти.

– А нам че? – возмущаются снаружи недопущенные.

– А вам – курите на улице. Сейчас пациент с повреждением лица был, ему кашлять нельзя, а вы тут накурили! Все, валите отсюда! Валите, валите!