Сальери - Сергей Нечаев

А. А. Белый пишет:

«Отождествлять литературный персонаж с его прототипом, Сальери пушкинского с Сальери, обладавшим плотью и кровью <…> неправомерно. Тем более, если “смотреть на историю взглядом Шекспира”. В Яго, этом литературном аналоге Сальери, отразился взгляд Шекспира на гуманизм, его оборотную сторону»{315}.

Всё правильно. С одной лишь разницей: великий Шекспир выражает свои идеи, используя вымышленный персонаж по имени Яго, а великий Пушкин, рассуждая о нравственности, возводит клевету на реально существовавшего человека.

Но, как оказывается, если очень захотеть, то и этому можно найти оправдание. Вот, например, как это делает тот же А. А. Белый:

«Философия, приводящая к убийству Моцарта, не может быть правильной. Для читателя большую роль играет то, что образ Моцарта закреплен в его сознании на уровне самой горячей симпатии. Замена имени Моцарта в пьесе на какое-либо другое, нейтральное, сделало бы нравственную реакцию на убийство более рассудочной и холодной. А нужно, чтобы сердце было не в ладах с рассудком, реагировало быстрее и однозначнее. Делая Моцарта трагическим героем, Пушкин избирает путь внелогического нравственно-императивного воздействия на читателя»{316}.

Потрясающе! Заведомо ложное обвинение в убийстве оправдывается необходимостью нравственно-императивного воздействия на читателя…

Как только ни называли потом Сальери с подачи Александра Сергеевича!

Не только простые обыватели, но и ученые, писатели, люди искусства, поддавшись гипнозу пушкинского гения, видели в добрейшем и достойнейшем человеке настоящее исчадие ада. Или, на худой конец, злобную бездарность, скучную даже в своих преступлениях. Великий Ф. И. Шаляпин, исполнявший роль Сальери в опере Н. А. Римского-Корсакова, писал: «Я вообще не верю в одну спасительную силу таланта, без упорной работы. Выдохнется без нее самый большой талант, как заглохнет в пустыне родник, не пробивая себе дороги через пески. Не помню, кто сказал: “гений — это прилежание”. Явная гипербола, конечно. Куда как прилежен был Сальери, ведь вот даже музыку он разъял, как труп, а “Реквием” все-таки написал не он, а Моцарт. Но в этой гиперболе есть большая правда. Я уверен, что Моцарт, казавшийся Сальери “гулякой праздным”, в действительности был чрезвычайно прилежен в музыке и над своим гениальным даром много работал»{317}.

Как видим, опять сплошной повтор навязанных Пушкиным стереотипов.

Повторимся — имеет ли это хоть какое-нибудь отношение к реальной личности Антонио Сальери? И еще раз ответим: нет, не имеет. А ведь Пушкин — это авторитет («наше всё»), а с авторитетов спрос особый. Ведь люди «верят авторитетам, а также народной мудрости в виде пословиц или афоризмов <…> они знают, что своим умом всего не постичь, приходится доверяться другим»{318}.

Слова авторитетов многие поколения изучают в школах, и никому и в голову не придет, что «наше всё» может заблуждаться, и именно так его заблуждение, основанное на нелепом слухе, приумножаясь в миллионах голов, постепенно превращается в общепризнанный факт, то есть в истину. И об эту стену разбиваются все (даже самые обоснованные) доводы…

К сожалению, об эту стену разбиваются даже доводы очень уважаемых людей. Их просто не замечают. Тем не менее они есть, и некоторые из них хотелось бы привести:

Юрий Нагибин: «И не Сальери надо было завидовать Моцарту, скорее наоборот, оперы Сальери нравились венцам куда больше, чем “Волшебная флейта” или “Женитьба Фигаро”»{319}.

Еремей Парнов: «Сальери был кумиром столичных меломанов, а Моцарта встретили весьма и весьма прохладно. Сальери тоже писал легко и быстро, ничуть не стремясь “проверить алгеброй гармонию”. Он создавал превосходные композиции»{320}.

Марк Алданов: «Моцарт был такой же “гуляка праздный”, как Сальери — убийца. Ни от какой работы он не отказывался: уроки музыки детям — можно; танцы для придворного бала — отлично; пьеска для часов — отчего же нет?»{321}

Увы, несмотря ни на что, до сих пор доминирующим остается следующее мнение, выраженное американцами Дэвидом Погом и Скоттом Спеком: «Композитор Сальери, один из самых известных “не великих” композиторов, жил во времена Моцарта и был полностью закрыт гигантской фигурой последнего. Сейчас Сальери не считают плохим композитором — наоборот, он был весьма хорош. Но его не относят к когорте великих, поскольку творчество его не обладает отпечатком самобытности. Все созданное им подобно другим произведениям, написанным кем-либо еще в тот же период времени»{322}.

Книга этих двух американцев имеет характерное название — «Классическая музыка для “чайников”. Краткий справочник» (Classical Music for Dummies). Она издается во всем мире большими тиражами и предназначена для неспециалистов, которым с типичным для американской рекламы напором изначально и бездоказательно вбивается в голову полный набор «классических стереотипов», в том числе и о замечательном композиторе и педагоге Антонио Сальери. О человеке, музыку которого известный музыкант и дирижер Иозеф Вайгль называл «волшебными звуками». О человеке, которого великий Франц Шуберт считал «лучшим», «добрейшим», «великим сердцем и умом»…

Почему же миф, созданный Пушкиным, оказался таким живучим?

На этот вопрос исчерпывающе отвечает доктор искусствоведения Л. В. Кириллина:

«Именно потому, что это действительно миф. То есть некое анонимное сказание, призванное в символической и иногда фантастической форме запечатлеть и объяснить некоторые объективные явления. Для сотворения и бытования мифа подлинное знание сути вещей не нужно. Вряд ли Пушкин, создавая свою маленькую трагедию, отчетливо представлял себе творчество и личность Сальери. Но для него это не было важно, и потому его произведение — не о двух реальных композиторах XVIII века, а о тех символах, которые они воплощают»{323}.

Но это-то и ужасно! Ибо, создавая своего Антимоцарта, Пушкин думал о символах, а не о реальных людях. Но вот кто ему сказал, что именно талантливый и в высшей степени успешный Антонио Сальери — это символ зависти?

К сожалению, если положительный персонаж из трагедии Пушкина имеет достаточно большое психологическое сходство со своим реальным прототипом, то настоящий Сальери на своего «поэтического двойника» абсолютно не похож. Л. В. Кириллина называет это «непростительным диссонансом», который объясняется тем, что поэт не только не имел о реальном Сальери ни малейшего представления, но и даже не пожелал, создавая свою «мифическую концепцию», об этом хоть что-то предварительно почитать.