Сальери - Сергей Нечаев

Пушкинский Сальери уверяет себя, что его ненависть к Моцарту связана с тем, что этот гений своим легкомысленным отношением к искусству оскорбляет его (то есть искусство). Сальери негодует на судьбу за то, что именно этот «гуляка праздный», а не он, оказался наделен священным творческим даром. А он, верный жрец искусства, отрекшийся ради него от всех радостей жизни, получил лишь умение самоотверженно трудиться. И не более того…

Всё это замечательно, даже великолепно. Но имеет ли это хоть какое-нибудь отношение к реальной личности Антонио Сальери, который вот уже почти два столетия носит на себе клеймо завистливого злодея-убийцы?

Конечно, трагедия Пушкина писалась «не об исторических Моцарте и Сальери»{297}.

Конечно, «Сальери Пушкина не есть Сальери истории»{298}.

Конечно, «исторический Сальери не похож на пушкинского: у него была не “глухая слава”, о которой говорит герой драмы, а известность, в то время превосходившая славу Моцарта»{299}.

Музыковед Б. С. Штейнпресс утверждает:

«Наука доказала необоснованность подозрения, отделила факты от небылиц и воздала должное достоинствам видного композитора, дирижера, педагога, руководителя музыкально-театральной жизни и артистическо-филантропической деятельности австрийской столицы»{300}.

И всё же, к великому сожалению, вопрос этот так и не снят с повестки дня и не утратил своей актуальности. В самом деле, как только ни называли и ни называют до сих пор Антонио Сальери «с подачи» Пушкина! И «убийцей гения», и «отдавшимся злобному демону». А еще — «рационально-основательным, а потому и не поэтичным в своем творчестве». А еще — «честным, но завистливым тружеником» и человеком, который печется «о благополучии бескрылых тружеников-муравьев». Этих «муравьев» (бездарностей), понятное дело, «много, не отличишь одного от другого», а Моцарт — он такой один, и он освещает всех. Родилось даже «научное обоснование» клеветы Пушкина: будто бы Сальери и ему подобные «пленяли слушателей, не отставая от старой методы композиции», а «Моцарт созидал новую музыку». И т. д. и т. п.

Но все это — из русскоязычных источников. За рубежом подобное если и найдешь, то лишь с большим трудом. Да и то — со ссылками на Пушкина. Например, украинский дирижер Кирилл Карабиц пишет: «Русский поэт ссылается на не имеющий конца рассказ, утверждающий, что композитор Сальери является убийцей Моцарта. Возможно, Пушкин и верил в правдивость слухов о том, что композитор умер в 1791 году от умышленного отравления, но заботы об исторической “правдивости” не сыграли никакой роли в создании этого стильного упражнения — очевидная небрежность, примерно такая же, как утверждения о том, что Микеланджело прибивал к кресту свою модель, чтобы лучше отобразить черты умирающего Христа. Сегодня мы знаем, что гипотеза о Сальери-убийце является одной из самых фантастических»{301}.

Сам Пушкин в своем литературном журнале «Современник», издававшемся с 1836 года, написал: «Нравственное чувство, как и талант, дается не всякому»{302}.

Но вот самого Пушкина за его «Моцарта и Сальери» упрекали именно в измене нравственному чувству. В частности, русский поэт и литературный критик П. А. Катенин осуждал пьесу за то, что «на Сальери возведено даром преступление, в котором он неповинен», он называл произведение Пушкина клеветой и настаивал на том, что «мораль одна, и писатель должен еще более беречь чужое имя, чем гостиная, деревня или город»{303}.

Пушкин в том же «Современнике» пытался защищаться: «Нельзя требовать от всех писателей стремления к одной цели. Никакой закон не может сказать: пишите именно о таких-то предметах, а не о других. Мысли, как и действия, разделяются на преступные и на не подлежащие никакой ответственности»{304}.

Звучит, прямо скажем, не очень-то убедительно.

На защиту Пушкина тут же встали полки пушкинистов. Например, С. М. Бонди пишет: «Вопрос не в том, так ли точно все было в действительности, как показывает Пушкин в своей трагедии, а лишь в том, не оклеветал ли писатель (из художественных соображений) ни в чем не виноватого “благородного” композитора?.. В данном случае важно то, что Пушкин был вполне убежден в виновности Сальери и <…> имел для этого достаточные основания»{305}.

Звучит, согласимся, еще менее убедительно. В самом деле, нельзя же, обвиняя реально жившего человека в страшном преступлении, руководствоваться одной лишь собственной уверенностью…

Это, кстати, как раз и есть та самая ситуация, в которой, помимо таланта, нужно еще и нравственное чувство.

А, между прочим, не сам ли Пушкин писал:

«Обременять вымышленными ужасами исторические характеры — и не мудрено и не великодушно. Клевета и в поэмах казалась мне непохвальною»{306}.

Это он рассуждал о Байроне и его поэме, посвященной Мазепе и опубликованной в 1819 году. Видимо, к себе у Пушкина были совсем другие требования. И дело тут вовсе не в уверенности поэта. Юридически виновность Сальери доказана не была (этого и быть не могло, так как не было преступления), Александр Сергеевич знал об этом, но никакие доказательства ему не были нужны.

В своем «Моцарте и Сальери» Пушкин базировался исключительно на сплетнях. При этом поэт не мог не думать о том, что в его адрес могут последовать обвинения в нарушении нравственного чувства. Однако это его не остановило. Более того, он вынес имена Моцарта и Сальери в заголовок своей пьесы, заменив первоначальное название «Зависть» и «сместив тем самым интерес читателя с фабулы на личности действующих персонажей»{307}.

Литературовед А. А. Белый отмечает: «В этом чувствуется некоторое упорство, заставляющее думать о принципиальной важности именно логики характеров, позволяющей узнать, раскрыть породившую их историческую действительность. Недаром Пушкин называет маленькие трагедии “Опытом драматических изучений”. Важна именно модальность характеров, возможность, вероятность совершения ими определенных действий»{308}.

Старая, лишенная всякой исторической достоверности и элементарной логики песня — завистник, который мог освистать «Дон Жуана», мог отравить и его творца…

Очевидно, Пушкин хотел подарить миру очередную пьесу-моралите, но ему были для этого нужны не отвлеченные понятия, а конкретные лица, масштабные личности. Желательно, как сейчас говорят, бренды, а не какие-нибудь Иван Иванович с Иваном Никифоровичем, которые поссорились у Н. В. Гоголя. А посему он «назначил» злодеем добрейшего и благороднейшего Сальери.