Сто страшных историй - Генри Лайон Олди

на свете, дзикининки усердно трудится, разрывая могилу. Знакомое место, никаких сомнений. Не знал, что семья Дадзай успела вновь засыпать могилу Кёкутэя после прошлого разгрома.

— Широно! На чём ты остановился?

— «…есть не кто иной, как Кёкутэй из семьи Дадзай», господин.

— Я этого не диктовал!

— Умоляю о прощении. Я записал много грамот за господином Абэ. Я знаю их содержание и взял на себя смелость…

— Молодец! Пиши после отступа: «Грамоту выписал Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона из города Акаяма».

— Есть, господин!

— Проставь сегодняшнюю дату.

— Готово, господин.

— Я должен прочесть грамоту. Так положено.

Забираю бумагу, подношу к лицу. Тысяча адских демонов! Что я увижу в темноте? Не знаю, как справился Широно, но я не сова и не кошка. Подписать грамоту, не читая? На ощупь?! Всё моё существо восстаёт против такого преступного небрежения. Значит, нельзя.

— Я зажгу фонарь, господин?

Вернусь, паду ниц перед Сэки Осаму. Поблагодарю за слугу.

— Зажигай!

И добавляю, не могу не добавить:

— Твоё старание выше всяческих похвал.

— Я лишь хочу быть полезным, господин.

Нет, не показалось. Широно смущён. Сбросив с плеч котомку, он извлекает из неё маленький фонарь. Поднос с тушечницей и кистью? Ага, они уже на земле. Широно достаёт кресало. От разрытой могилы несутся чавканье и стоны. Дзикининки уже добрался до трупа. Взлетает к небесам горестный вой. Не смотрю — хватит, навидался! — но меня начинает подташнивать.

Казалось бы, привык…

Кремень чиркает о кресало: раз, другой. Во тьме вспыхивают искры, слепя глаза. Звуки ужасной трапезы на миг смолкают и возобновляются вновь. Фонарь разгорается, я до рези в глазах вглядываюсь в грамоту. Широно подсвечивает мне.

Всё, как я и думал. Ровные столбцы иероглифов. Точное соответствие уложениям службы. Ни одной помарки. Грамота составлена безукоризненно. Ночью, на бегу, да.

— Давай кисть, я подпишу.

— Вот, господин. Я уже обмакнул её в тушечницу.

— Поднос!

— Кладите, господин.

Вывожу свою подпись. Не хватает только печати. Личной служебной печати дознавателя Рэйдена. Да, мой слуга хорош. Но и господин у него не промах! Как же славно, что я облачился в дарёное кимоно с гербами! Левый рукав. Карман в рукаве крепко зашит, чтобы не потерять содержимое. Ну как — крепко? Ткань трещит, рвутся нитки. Надеюсь, рукав остался цел. А хоть бы и нет!

Вот она, моя печать.

— Прошу вас, господин. Нет, не сюда.

— Почему?

— Здесь чёрная тушь. А здесь я заранее развёл красную. Для вашей печати.

Охристый свет фонаря искажает цвета. Обмакиваю печать в тушь, стряхиваю лишние капли на траву. Прикладываю печать к грамоте. На бумаге остаётся чёткий оттиск.

Встаю в полный рост. Ушибленное колено откликается резкой болью. В правой руке — печать, в левой — грамота о перерождении. Дракон и карп на моей одежде отблёскивают золотом и пурпуром. Переливаются, перетекают друг в друга: вечный круговорот превращений.

— Я, Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона, официально объявляю этого человека Кёкутэем из семьи Дадзай! В чём мною составлена грамота о перерождении, заверенная подписью и печатью! Сим удостоверяется!

Широно без приказа делает шаг вперёд, поднимает фонарь повыше. В темноте вспыхивают два багровых уголька: глаза дзикининки. Чавканье. Хруст. Сопение. Горестный стон. Согнувшись в три погибели, людоед припал к земле, вцепился в обглоданный труп. Терзает клыками мёртвую плоть.

В чём я ошибся?

По телу дзикининки пробегает волна судорожной дрожи. Так бежит по воде рябь от ветра. Людоеда выгибает дугой. Хрустят суставы и позвонки: громко, страшно. Дзикининки падает на четвереньки, его неудержимо тошнит. Куски непереваренной падали и бурлящая жижа потоком извергаются наружу. Кажется, этому не будет конца.

Ещё никогда в жизни я не смотрел с таким восторгом на блюющего человека.

Укорачиваются руки и ноги. Когти втягиваются, принимают вид обычных ногтей — грязных, обгрызенных. Редкие пряди на голове превращаются в спутанную шевелюру. Разглаживается кожа. Последние спазмы: желудок пуст, но Кёкутэя продолжает выворачивать наизнанку.

Он кашляет. Жадно глотает воздух. Падает на груду развороченной земли. Тело его опять содрогается: на этот раз от рыданий. Лежа на собственной могиле, рядом со своим недоеденным телом, Кёкутэй плачет как ребёнок.

Да, как ребёнок.

5

«О, славный день!»

Обратный путь сложился удачно.

Погода баловала нас, выделив два, нет, даже два с половиной солнечных дня из оставшегося запаса. Я радовался этому, но с трудом, стараясь не делать резких движений — моё самочувствие в начале пути оставляло желать лучшего. Обильные празднества, устроенные в нашу честь жителями Макацу, радующимися возвращению Кёкутэя и избавлению от людоеда, сильно ударили по здоровью Торюмона Рэйдена. К счастью, свежий воздух и глоток-другой саке, которым нас снабдила благодарная семья Дадзай, быстро вернули мне прежнюю бодрость.

Мерин шёл без понуканий, Широно — и подавно. Ран вела себя вполне приемлемо, разве что всё время забегала вперёд, где и поджидала нас. В сборе ягод, грибов и съедобной зелени ей не было равных. Кроме этого она поминутно норовила расчехлить ружьё и отправиться за дичью. Боясь, что девушка встретится с медведем или кабаном, я отговаривал её, но пару раз не преуспел.

В эти дни мы все — кроме монаха, разумеется! — лакомились нежным мясом кроликов. А Ран хвасталась, что в Макацу её звали матаги, то есть охотницей.

В порту Хакодате нам тоже повезло: «Добрый Эбису» стоял у причала. О морском путешествии мне рассказывать нечего: оно не отличалось от плаванья на Эдзоти. Прибыв в Акаяму, я тепло распрощался со святым Иссэном, без промедления сдал Ран на руки своей матушке, отправил О-Сузу доложить семье Ясухиро о приезде долгожданной племянницы — и бегом побежал в управу, где меня, вне сомнений, уже честили на все корки.

* * *

В кабинете господина Сэки всё было, как обычно — то есть как в театре Кабуки. Отдёрнулся трёхцветный занавес, карп на стене высунулся из воды. Отзвучал вступительный монолог — доклад актёра в образе докэката. Кто это такой? По театральным канонам — потешный бездельник и дурачок (не спрашивайте, кому досталась эта роль!).

Всплеснул рукавами актёр в образе дзицугото — мудрый и честный мужчина с твёрдым характером. Из какого ряда ни смотри, хоть от дальней стены — воистину старший дознаватель! Его поддержали арагото и вагато — могучий боец и утончённый красавец, иными словами архивариус и секретарь.

И прозвучало внезапное, чего дурачок никак не ожидал:

Сэки Осаму

Неслыханная тайна!

Немыслимая мудрость!

О, сколь замысловата эта история!

То, что