Дети города-героя - Ю. Бродицкая

вами белочки, какое множество птиц щебечет возле дуплянок и скворечников. Это — все подопечные Андрея Рихардовича.

В школу

В 1942 году в школах Ленинграда снова начались занятия, но только поздней осенью, в октябре. Мне было девять лет, и я первый раз пришел в первый класс.

Ребята у нас в классе были разного возраста. Самый маленький — Цыганов, всего шести лет. А старше всех — Маня Зорина. Она была беженка из деревни, занятой гитлеровцами. На уроках Зорина всегда дремала, закутавшись в свой деревенский армяк (так мы называли ее шубу). Оживлялась девочка только перед обедом, быстро подхватывала сетку с букварем и пустыми банками, неуклюже громыхала по лестнице.

Одноклассники любили ее спрашивать:

— Маня! Расскажи про немцев. Какие они?

Маня сразу же менялась в лице. Рассказывала:

— Ух, и страшные же! Корову нашу угнали, избу отняли. Злые такие. И с рогами все.

Ребята смеялись, хотя были еле живые от голода и цинги.

Немцев с рогами на шлемах Маня видела только нарисованными на плакатах. С такими немцами воевал Александр Невский, а Маня все перепутала.

Наша 138-я школа находилась на улице Михайлова. Эта улица часто подвергалась обстрелу, потому что рядом были Финляндский вокзал и завод, который работал для фронта.

Учительница Анна Алексеевна Клокова строго-настрого запретила нам, своим первоклассникам, приходить в школу во время обстрела или воздушной тревоги. Да разве кто из нас боялся тогда бомбежки?

Только отошел я как-то от дома, началась воздушная тревога. Я решил перехитрить всех дежурных МПВО и милиционеров. Шмыгнул в парадную дома № 3 по Финскому переулку, а вышел с другой стороны на улицу Комсомола.

Гремели взрывы у Военно-медицинской академии, я пробежал два дома и встретил в подворотне одноклассника Игоря Данилова. Вдвоем мы выбрались к Финляндскому вокзалу и побежали. Сыпались струйки сухого песка из мешков, укрывавших памятник В. И. Ленину. На пустой привокзальной площади остались только вещи тех, кто должен был эвакуироваться из города.

Радио отстукивало частые удары, свистел милиционер в каске-тарелке, а мы притаились за чьими-то вещами. Бомба разорвалась где-то за школой. Вдруг из кучи мешков и тюков высунулась закутанная в тряпки голова. Это же Цыганок! Самый младший ученик в школе. Он так обрадовался нашему приходу, что не мог выговорить слово «эвакуация». Он говорил «акуаемся» — значит, эвакуируемся. Мать его пошла за кипятком на вокзал и застряла там из-за обстрела.

Мы дождались, пока его мать вернется, и пошли в школу. Там уже собралось много ребят, — всех привел сюда голод. А ведь бомбили совсем недалеко — Арсенальную набережную, улицы и заводы в районе Кондратьевского проспекта.

После завтрака нас повели в заводское бомбоубежище. Оказалось, там горит электрический свет. Вот радость! Тогда в городе еще жили при коптилках и самодельных свечах.

Юра Маланов сразу же занял светлый угол, достал тетрадку и принялся рисовать. Сначала Юра рисовал танки. Если они выходили очень плохими, то он помечал их фашистскими крестами и свастиками. Хорошие и правильные танки были обязательно наши. Они побеждали. Такие же были у Юры самолеты и корабли.

Земля содрогнулась, все здание как бы подпрыгнуло. Свет погас. Все вскочили, но тут же повалились друг на друга. Девочки кричали одна громче другой. Чтобы их успокоить, отвлечь нас, Анна Алексеевна предложила петь песни. Мы запели «В бой за Родину» и в самом деле мало-помалу успокоились.

Открылась дверь, и с фонарем вошла к нам в отсек директор Надежда Андреевна Малинина. Она нас похвалила за то, что мы не трусим, посидела немного и, согнувшись, прошла в свете своего фонаря дальше. Ее все уважали. Где бы ни появлялась Надежда Андреевна, сразу водворялись образцовый порядок и дисциплина. Она знала в лицо каждого. Ее видели в школе с утра и до позднего вечера.

Сбор бутылок

В начале зимы 1942/43 года нам, первоклассникам 138-й школы, объявили: фронту нужны бутылки. Все отчетливо сознавали, что значит в военном деле обычная бутылка. Каждый мальчишка готов был с такой бутылкой идти в атаку на вражеский танк, чтобы собственной рукой поджечь ненавистного фашиста. Бутылки с горючей смесью — то же самое, что гранаты, применяемые против танков, для поджога вражеской техники, складов, мостов.

Вскоре в проходе в первом этаже школы громоздились корзины, ящики и корыта с пустыми бутылками. Грузовичок-полуторка увез на завод полкузова наших бутылок, чтобы потом снабдить бойцов и партизан необходимым оружием. И мы радовались, что хоть немного, да помогли фронту.

За водой

Рано утром, с кувшином в одной руке и маленьким бидончиком в другой, я спешу на Неву к Литейному мосту. А еще надо в школу успеть! Прорубей много, и у каждой очереди. Черпают воду кто чем. Иной дистрофик на саночках привезет несколько кастрюль да полчаса наполняет их. Я и сам такой же точно.

Был у меня и другой маршрут: на Финляндский вокзал. Из всех ленинградских вокзалов он один работал всю войну. Здесь шум не смолкал ни днем ни ночью. Отсюда эвакуировали на Большую землю, ленинградцев, отправляли в тыл раненых. Сюда везли грузы с Ладожского озера и дрова для всего города.

Было на вокзале одно особенно оживленное место: маленький домик с краном в стене. Кипяток!

В очереди за кипятком я впервые познакомился с моими одногодками, с ними потом встретился в школе.

Кипяток — это живая вода тех лет. Не было дров, воды, а тут — драгоценный кипяток. Для всех! Норму отпуска соблюдали сообща. Много наливать никто особенно не решался, поэтому кипящая вода доставалась всем.

За чаем сходить — значит, кипятку с вокзала принести. И ходили за ним издалека, даже чехлы ватные делали, чтобы не остыла дорогая водичка по пути.

Уроки в подвале

Приближался Новый год и конец второй четверти. Анна Алексеевна раздавала табели. Дошла очередь и до меня. На листке в клеточку я прочел: дисциплина — «отлично», письмо — «хорошо», арифметика — «посредственно».

Сидели мы в бомбоубежище, которое находилось против 138-й школы, в подвале заводского здания. Стены вздрагивали от беспрерывной канонады.

Чернила на столе у Анны Алексеевны давно уже замерзли и разорвали чернильницу.

Во время урока класс зашумел. Так и есть, опять Маланов рисует. Шапка-ушанка у него развязана, а варежки лежат на парте. Он рисует и смеется, да еще рассказывает. Учительница его не ругала за это. Она спросила:

— Ну, что у тебя, Юра? — и подошла посмотреть.

Все тетради у него разрисованы, а все