Стеклянные цветы - Мери Каммингс

Или по себе самой…

Часть вторая

Глава первая

Открыл Филипп не сразу. Бруни пришлось провести на площадке несколько неприятных минут, представляя себе всякие ужасы вроде свежеповесившегося трупа (иначе почему он не открывает?!) — только после этого она услышала за дверью тяжелые шаги.

Казалось, он постарел лет на десять. И похудел.

И совсем не удивился, увидев ее. Сказал безразлично:

— А-а, это ты… Чего надо?

— Я могу войти?

— Входи, — он отступил от двери, повел, чуть пошатнувшись, рукой.

Лишь теперь Бруни поняла, что он пьян — еле на ногах держится. Когда он успел?! Два часа назад, на кладбище, он выглядел совершенно трезвым…

Филипп смерил ее взглядом, заметил черное платье.

— Что, сочувствие выразить пришла?

— Да… я…

— Выразила — и убирайся. Ты ее не знала, ни к чему тебе тут быть сейчас.

— А какой она была, Филипп? — спросила Бруни первое, что пришло в голову.

— Была? — Он улыбнулся странной — растерянной и какой-то полудетской улыбкой, на его лице показавшейся жуткой. — Да, она была… Это самое страшное, что она — была. Что ее нет и больше не будет. Я даже проститься не успел. — Похоже было, что он говорит уже не с ней, а сам с собой. — Не успел… — повторил Филипп, вздохнул и побрел прочь тяжелой походкой. Выходя из холла, обернулся:

— Пойдем!

Бруни чуть ли не бегом бросилась за ним.

Далеко идти не пришлось. Вдоль стены гостиной тянулась вверх неширокая лестница с резными перилами — туда и свернул Филипп.

Наверное, когда-то в этом помещении со стеклянной крышей находился зимний сад. Но теперь здесь была мастерская — на стенах были прикреплены наброски, стол завален инструментами и тюбиками с краской, сбоку, у стены, стояли готовые холсты, а посреди комнаты возвышался мольберт с картиной.

Вот к этому мольберту и направился Филипп. Кивнул на картину:

— Вот… подожди, сейчас… — отошел в сторону, включил свет.

На картине была изображена женщина с темными волосами, облачком вьющимися вокруг лица, и веселыми зелеными глазами. Одетая в светлый балахон, кое-где заляпанный краской; в одной руке — кисть, в другой — бокал с вином, она смотрела на Бруни и улыбалась радостной открытой улыбкой, словно говорила: «Я счастлива и хочу, чтобы все вокруг тоже не грустили!»

Филипп подошел, стал рядом. Бруни успела заметить скользнувшую по его губам улыбку — тень улыбки, словно отражение той, с картины.

— Вот такой она была.

Бруни понимала, что сейчас положено сказать что-то, но слова не шли с языка. Ощущение было такое, будто в этой комнате их трое. Точнее, двое: Филипп и женщина на картине; они — вместе, связаны между собой какой-то незримой нитью и отлично друг друга понимают. А она, Бруни, тут лишняя…

Молчание длилось довольно долго. Она даже успела украдкой оглядеться, попыталась рассмотреть наброски на стенах — в основном, пейзажи, но были и портреты, и изображения каких-то мифических животных.

Наконец, ни слова не сказав, Филипп повернулся и пошел к лестнице. Бруни не удержалась: ей очень хотелось разглядеть картину, висевшую в углу; подошла, посмотрела — оказался городской пейзаж: деревья, дорожка, вдалеке крыши домов, чугунная решетка сбоку… Почему-то сразу, без слов, стало ясно, что это Париж.

Когда она спустилась вниз, Филипп сидел на диване, откинувшись на спинку. Перед ним на журнальном столике стояли стакан и бутылка.

— Зачем ты приехала? — даже не взглянув на нее, спросил он. — Случилось что-то?

— Может, мне тоже выпить предложишь?

— Тут уже пусто. Хочешь — там, — он мотнул головой влево.

Она пошла в ту сторону и обнаружила бар. Засмотрелась на висящую над ним картину — на ней были изображены танцующие в воздухе драконы с развевающимися гривами, настолько реальные, что, казалось, художница сама их видела.

Вермута в баре не оказалось, только бренди, джин и несколько бутылок вина. Бруни выбрала джин, взяла стакан и вернулась к дивану.

— Я даже не знаю, мучалась ли она, — сказал неожиданно Филипп. — Может быть, ей было больно, плохо…

— А отчего она умерла? — спросила Бруни.

— От аппендицита… Представляешь, глупость какая?! В наше время… Говорят, сердце, во время операции…

Он налил себе полный стакан и залпом выпил. Бруни смотрела на него во все глаза — от выпивки она и сама обычно не отказывалась, но не представляла себе, что кто-то может вот так, не поморщившись, сглотнуть одним махом стакан джина. Кто-то — а тем более Филипп.

— Ты видела, какая она была… Красивая, талантливая! И так глупо!..

Он налил еще, поднес к губам — но не выпил, а поставил обратно на стол; наклонился вперед, обхватил руками голову. Сказал — глухо, в пол:

— Я изменял ей. Понимаешь? Она была здесь, живая — а я изменял ей! Когда она была здоровой, у меня даже и в мыслях этого не было! — Все-таки выпил — жадно, словно это была вода, а он никак не мог напиться. Поморщился, замотал головой. — Но я не должен был, все равно не должен! Я любил… если бы ты знала, как я любил ее! Она… она была как… как солнышко.

Откинулся обратно на спинку, добавил безнадежно:

— А теперь все…

— У тебя дочка есть, — сказала Бруни. Она сидела перед наполненным стаканом, до сих пор не отпив ни капли. Хорошо было бы этот джин чем-то разбавить или хоть льда туда кинуть, но просить сейчас у Филиппа лед было неудобно.

— Ты можешь меня кем угодно считать — но я ее видеть сейчас не могу!

— Потому что она… похожа, да?

— И это… да, тоже… — Он закрыл глаза, кивнул несколько раз, как китайский болванчик. И вдруг, на середине кивка, отключился, свесив голову на грудь и приоткрыв рот.

Громко тикали часы, и от этого обстановка казалась еще более гнетущей.

Ну и что теперь?

Она ехала за ним от самого кладбища — прыгнула в подвернувшееся такси и сказала: «Следуйте вон за той машиной». А потом больше часа просидела в сквере напротив подъезда, не решаясь войти. Было не по себе от мысли, что Филипп может снова начать ругаться, и в то же время, вопреки всякой логике, казалось, что стоит им только встретиться — и все снова станет так же просто и легко, как было еще несколько дней назад.

Но они встретились, и проще не стало. Он был осунувшимся, чужим и непонятным, и при этом жалко было его до слез.

Она вспомнила про лед и, чуть поколебавшись, встала. Кресло скрипнуло. Бруни испуганно взглянула на Филиппа — он всхрапнул и запрокинул голову, но не проснулся — и, сняв туфли, на цыпочках проследовала на кухню.