Лес Кости - Роберт Холдсток

машин. И даже пока я смотрю край леса еще больше сократился. Чесотка усилилась. И боль в кишках.

Кто-то глубоко зарылся в брюхо этого мира. Хотел бы я знать, что он там ищет.

Я проспал слишком долго. Я слишком много времени давал миру развиваться самому. Я не могу встать из-за чесотки. Когда Калокки выжигали леса, боль походила на укол булавки, но разрешив им захватить весь мир, я получил экзему, и это чересчур.

Я давлю и сжимаю, чешу и чищу. Я сдуваю дым, стоящий над пахом. Я соскребаю болящую кожу и твердую коросту городов. Черные и отвратительные остатки наполняют кончики пальцев и я соскребаю их зубами.

Вскоре на земле наступает тишина. И покой.

Я должен запасти еду, на какое время, но травянистые долины скоро опять покроют мир. И, тогда, первые семена леса дадут ростки и дикий лес вернется.

И я опять буду мечтать под древним светом.

Маг

Сидя на корточках во входе в пещеру-святилище, Одноглазый, художник, дрожал, пока над головой скользили черные грозовые облака и ветер с северных ледяных пустошей стегал по травянистым лугам, изводя их пронизывающими прикосновениями.

Племя должно было собраться вместе до того, как темнеющие небеса могли пролить дождь и ударить молниями; тогда они будут толпиться у подножия утеса и выть, жалуясь на свои беды. Когда дождь пройдет, женщины выйдут из палаток, вторгнутся в пещеру-святилище и начнут кричать на Одноразового, потому что они все вымокли, а он этого не остановил.

Он сидел на корточках, глядя через луга на тростники в человеческий рост, которые колебались и танцевали под кусачими ветрами. Глупые женщины, подумал он. Глупые, глупые женщины. Они должны понимать, что он рисует для духа охоты, а не для их удобства. Они должны благодарить его за то, что их мужья приносят домой зубров, оленей и, все чаще, северных оленей, убежавших от снегов северных долин.

— Одноглазый! — прокричал детской голос. Одноглазый посмотрел вниз, туда, где маленький мальчик карабкался по склонам утеса к пещере.

— Уходи, ребенок. Убирайся! — зло крикнул старик. Но он знал, что это бесполезно. Мальчик, коричневый и грязный, вскарабкался ко входу в пещеру и, тяжело дыша, уселся на корточки. Пустой глаз Одноглазого посмотрел на него, но будущий художник больше не боялся, как когда-то.

— Я хочу рисовать.

Одноглазый разрешил седым волосам упасть на здоровый глаз, упрямо и раздраженно стиснул зубы и покачал головой:

— Уходи, ребенок. Жди охотников. — За утесом выл ветер, темное небо стало ощутимо темнее.

— Я хочу рисовать. — С открытого детского лица на старика глядели большие честные глаза. Мальчик был весь в грязи, в его прямых волосах запуталась трава — следы более ранних занятий. — Мне надоело делать такое. — Он бросил плохо сделанный каменный топор, который держал в руке; тот загрохотал по склону и тяжело приземлился среди столпившихся внизу женщин. Одна из них поглядела вверх и что-то зло прокричала. Она чистила шкуру, кровь запятнала ее локти. Женщины сидели вокруг едва горевшего костра, из кучи пепла мрачно торчали закопченные кости и наполовину сгоревшие щепки. Девочка-подросток, недоразвитая и угрюмая, шевелила умирающие угольки копьем.

— Я хочу нарисовать медведя, — зло сказал мальчик в пещере-святилище над ее головой. — Одноглазый, пожалуйста. Разреши мне нарисовать медведя. Ну, пожалуйста.

— Смотри, — рявкнул Одноглазый и показал куда. Серое небо пересекали черные силуэты — возвращались охотники. Они шли медленно, крепко сжимая копья; на плечах они несли убитых животных. Их вел Тот-Кто-Носит-Красное-Копье. Злое, исполосованное шрамами лицо, из царапин на щеках текла кровь. Он махнул выкрашенным красной охрой копьем, и женщины приветственно закричали в ответ.

«Красное Копье, — подумал Одноглазый. — Как я бы хотел, чтобы зубр достал тебя». Высокий охотник вошел в лагерь. На его плечах лежал олень. Он сорвал с себя меховую шкуру и кожаную тунику и шел голым; черные волосы покрывали все его тело, от шеи до кончиков пальцев ног, фактически заменяя мех. Он не знал о смертоносных мыслях старика над его головой. Сегодня он не убил зубра, так что, с его точки зрения, сегодняшняя охота была неудачной, и он был очень зол.

Мужчины свалили свою добычу у подножия утеса, потом приволокли от костра шкуры и корзины с топорами. Женщины сгрудились у пологого выступа утеса и хихикали, когда охотники покрывали их упругими шкурами, строя грубые палатки напротив основания утеса. Мужчины вбивали в шкуры особые острые колышки, прикрепляя их к земле, и подпирали в середине копьями. Небо потемнело еще больше, вдали перекатывался гром, трава шептала и пела, словно поклонялась стонущему ветру.

— Спускайся, — рявкнул Одноглазый. — Иди в свою палатку. Оставь меня в покое, щенок. Оставь меня.

Вместо этого мальчишка метнулся в глубь пещеры и засмеялся, когда Одноглазый вскрикнул от удивления. Мальчик ждал, что художник пойдет за ним, но Одноглазый внезапно замолчал, глядя на склон ниже себя. Послышался звук, словно кто-то карабкается в пещеру. Мальчик подкрался ко входу и задрожал, увидев, что к ним взбирается его отец.

Тот-Кто-Носит-Красное-Копье сел на корточки рядом с Одноглазым и зарычал:

— Старик, что случилось сегодня с твоей магией? Почему я не убил зубра? — Одноглазый посмотрел на рот, растянутый в ужасной усмешке, на прищуренные глаза Красного Копья, и в его сердце вселился страх. Он подался назад, но сильная волосатая рука протянулась и схватила его за шею. Охотник что-то прорычал и так сильно сдавил шею, что кость едва не треснула, потом, внезапно, освободил художника и осмотрел пещеру.

— Рисунки! Картины! — Твердые глаза повернулись к Одноглазому. — Зверей убивают только копья, ты, старый дурак. Копья, камни… и это. — Он поднял голые руки, пальцы которых согнулись от страшной силы, таившейся в них. — Старик, я убиваю зубров голыми руками. Я сворачиваю им головы, хотя их шеи вдвое толще моего тела. Я кручу их до тех пор, пока кости не хрустнут и не расколются, мышцы не порвутся и кровь не хлынет на меня. Рисунки! Ха! — Он ударил Одноглазого по лицу. — Если бы они, полные придурки, не верили бы в эту чушь, я бы убил тебя. Я бы сломал тебе шею