Молния Баязида - Андрей Посняков

Иван мысленно усмехнулся – получается, не вышло отсидеться? Да, выходит, что так. Отсидишься тут, как же! И времени-то мало осталось – как ни крути, а хотя бы к маю надобно все дело спроворить. Мало времени, мало! А значит, теперь сидеть в обители нечего – скит, вот главная цель! К Плещееву озеру, в боры пробираться надобно. Вот ночью и свалить, вернее, под утро. До Гумнова тут часа два лесом. Всего ничего…

Как замыслил, так Иван и сделал. Утром, перед побудкой, простился с Гермогеном, просто сказал:

– Надоело здесь. Ухожу я.

– Жаль, – дюжий монах искренне загрустил, даже смахнул набежавшую вдруг слезу. – Привык я к тебе, Иване… Хотя, – Гермоген улыбнулся. – Думаю, и я здесь долго не задержусь. Вон, Агафий, как от скита пришел, на меня зубы точит, видно, прознал про девок.

Иван обнялся с монахом, улыбнулся, и, выйдя за монастырские ворота, прощально махнул рукою:

– Что ж, не вышло из меня монаха. Не вышло… Как там говорится-то? «Придется переквалифицироваться в управдомы»?

Никодим Рыба, Хевроний и все оброчные мужики возвращению Ивана обрадовались чрезвычайно. Еще бы – чернецы снова помаленьку начинали наглеть – то деревья в рощице спилят, то силки проверят. Не дело. Окромя того и сосед, боярин Ксенофонт, начал вдруг ни с того ни с сего претензии предъявлять на землицу. Мое, говорит, Гумново – отродясь мои предки им володели. Уж конечно, Раничев не стерпел такого бахвальства, кликнул Лукьяна да велел собирать парней. Впрочем, не парней уже, а самую настоящую дружину, в меру сил обученную Лукьяном всяким воинским хитростям.

Выезжали с утра пораньше. Полтора десятка парней – Михряй со товарищи – все молодежь, лет по шестнадцать-двадцать – красуясь перед девчонками, лихо подбрасывали в воздух короткие копья. Все при всем – каждый при шлеме, в кольчужице, мечи да сабли, правда, не у многих, зато лук – почти что у каждого. Шлемы, правда, не очень, в сельской кузне кованы – ну, да не беда, ты башку-то под удар не подставляй, нечего! Вот бы еще коней всем, тогда б… Мобильность, она и в Африке мобильность, и здесь, в начале пятнадцатого века. Раничев вздохнул, понимал – дороги для него пока кони, никакого оброка не хватит. Не какие-нибудь рабочие лошадки нужны – настоящие боевые рысаки. Иван лишь сам на коне ехал, да Лукьян – для солидности – остальные пехом шагали. Да, еще Кузема-отрок в поход упросился, Иван подумал-подумал, да взял и его – посадил в запряженные косматой лошадкою сани. В санях тех – пилы, топоры, гвозди, доски, цепи с веревками да всякая прочая мелочь, кстати – и мешочек с порохом-зельем, по указанию Ивана купленный в Угрюмове Захаром Раскудряком. Якшаясь с гулямами Тамерлана, Раничев тоже боевого опыта поднабрался, можно сказать, стратегом стал; впрочем, нет, не стратегом – тактиком. А как же без обоза? Ну, как в нужное время да не окажется под рукой позарез необходимой вещицы? Была бы пушка, Иван и ее бы повез, для острастки, да вот только не было пока пушки, жаль.

Двигались не быстро и не медленно – подморозило, скользко было, да и берег Иван дружинные силы – пригодятся еще. Целый вечер беседовал с Хевронием, Никодимом, Захаром – составлял, так сказать, психологический портрет вражины-соседушки – боярина Ксенофонта. Ничего себе получился портретик – жадный, суетливый, хорохористый, если не сказать – спесивый. Мужиков своих затиранил, побежали от него оброчники, кто куда – кто в Орду, кто в Литву, кто – к Ивану – про то староста Никодим тайком самолично докладывал. С уговорами к Ксенофонту ехать – время терять да себя зря позорить, понимал боярин только грубую силу, только ее, можно сказать, любил, боготворил и боялся. Ну, сила так сила… Посмотрим. Исходя из данных разведки – опрошенных перебеглых оброчников – Раничев знал уже, что не зря Ксенофонт хорохорился да на соседей через выпяченную губу плевал: боевых холопов десятка два на раз мог выставить, да еще остальную челядь вооружить. Боевые холопы – люди особенные – не пахали, не сеяли – труду ратному обучались сызмальства, с хозяином в бой шли хоругвью, словно псы, преданы ему были. Получали подачки – грабят ли город, часть добычи, а после битвы, хочешь – пей, а хочешь девку – бери, насильничай, что хочешь, делай. Потому и наглел Ксенофонт-боярин. Впрочем, это Раничеву на руку было: если хорошенько рассудить, выходит – наглец почти всегда – трус. А наглеет, чтоб другие боялись, потому как тех других он и сам побаивается. Вот в эту точку и нужно было бить. Ошеломить, напугать, чтоб вся наглость слетела да самоуверенности враз поубавилось. Так вот и размышлял Иван…

Усадьба боярина Ксенофонта располагалась верстах в десяти от раничевских земель, на холмике, среди леса. Все, как полагается, – высокий частокол, ров, сторожевые башни – поди, возьми мерзавца за рубль за двадцать. Можно через губу плевать.

Отряд Раничева сразу к усадьбе не подошел, завернул в лес. Выставили охранение, пошла работа – спилив крепкую сосну, заострили комель теслом – таран – теперь осталось лишь на цепи его подвесить под крышей. Крышу тоже уже сколотили, поставили на полозья, обили железом. Славно… Пока все делали – уже и смеркаться начало, вызвездило, золотая луна повисла на вершинах сосен.

– Пора! – взглянув на луну, распорядился Раничев. – Нехороша, конечно, погода для нашего дела, ну, да какую Бог дал…

Привязали коней, оставив для присмотра Кузему. Лишь Иван ехал верхом. Пошли – двигались осторожно, в виду усадьбы часть парней встала на лыжи – прихватив порох, сноровисто почесали к дальней башне. Поставленный на полозья таран загодя замаскировали снегом и еловыми ветками. Пока то, се – и совсем стемнело. Слышно было, как перекрикивалась на воротах ночная стража. Залаяли псы, видно, почуяли у дальней башни Ивановых ратников. Раничев не торопился, ждал… Таран привели в готовность, впереди встали четыре пары с бревнами-мостками, как раз по ширине должно было хватить для полозьев. Иван почувствовал в груди томление, это чувство, похоже, охватило и ратников, нетерпеливо посматривающих на высокие стены усадьбы. Ну, когда же?

Раничев поднял руку… Вроде должны были б поджечь. Ага, во-он лыжники на снегу… Возвращаются, ну…

За дальней башней грохнуло! Хорошо грохнуло, громко, с огнем да с пламенем. Башне, правда, от того ничего не сделалось, зато эффект какой! За стеной истошно залаяли псы, послышались крики…

– Ну, с Богом, – Раничев махнул рукой.

Стоящие впереди парни с бревнами побежали к воротам. За ними, набирая скорость, покатил на полозьях таран. У дальней стены с грохотом взорвался еще один мешок зелья. Взметнулось к небесам пламя. Добежавшие до края рва ратники ловко перебросили бревна к воротам, разогнавшийся таран скользнул полозьями и застыл прямо перед дубовыми створками.

– А ну, давай, мужи! – скомандовал Лукьян. – И – раз, и взяли…

Раскачиваемый таран со страшной силой ухнул ворота. Те затрещали, но не поддались. Полетели вокруг щепки. На воротной башне, продирая от удивления и страха глаза, появились разбуженные воины боярина Ксенофонта. В них тут же полетели стрелы…

– Зелье, – посмотрев на ворота, распорядился Лукьян, поджег самолично… Едва успели выскочить, как громыхнуло, разбросав по сторонам обломки ворот и тарана.

Иван пришпорил коня, обернулся к своим, гаркнул – и все ратники ворвались вслед за ним в объятый пламенем воротный проем.

– Ур-ра-а-а!

– Славься, великий князь Рязанский! – ударив саблей первого попавшегося под руку вражеского ратника, заорал Иван. – Захваченные врасплох враги, видно, никак не ожидали подобного натиска и несколько подрастерялись. Теперь главное – не дать им опомниться.

– Сдавайся, боярин Ксенофонт, проси пощады именем князя! – Иван швырнул палицу в слюдяной переплет господского дома, и, обернувшись к Лукьяну, скомандовал: – Поджигайте избу!

– Не надо избу, – испуганно выкрикнули из разнесенного вдребезги оконца. – Пощады, именем князя Олега Ивановича! Пощады!

– Пощады, говоришь? – громко переспросил Раничев. – Что ж, выходи, боярин Ксенофонт. Даю слово, я больше никого не трону.

– Смотри, ты дал слово, – выходя на крыльцо, напомнил боярин, уже давно заметивший богатый наряд Ивана и сверкающую кольчугу Лукьяна.

– Вижу, ты не из лесных татей, – боярин Ксенофонт – толстый, расплывшийся, как квашня, с бритым подбородком и вислыми усами, видно – литвин – прищурив щелочки глаз, пристально рассматривал Раничева. Тот, впрочем, красовался недолго, живо спрыгнул с коня, приставив острие сабли к жирному боярскому горлу:

– Прикажи своим сложить оружие и выйти во двор.

– Уже приказал. – Ксенофонт захрипел: – Вон, видишь…

Иван оглянулся: бросая в кучу копья, луки и сабли, на дворе собирались хмурые, одетые в кольчуги, люди – боевые холопы боярина.

– Там, на заднем дворе, имеется один вполне подходящий амбар, – подскочив, шепнул Лукьян.