Разведка без мифов - Елизавета Паршина

Это подтверждает и сменивший Спрогиса Андрей Эмилев, новый советник разведывательно-диверсионного отряда андалузских шахтеров, который тоже надолго запомнил старика Баутисто. Несколько настораживает, правда, то, что у хемингуэевского старика Ансельмо протест против убийства превосходит всякую меру:

Я не люблю убивать людей (стр. 126).

А вот если убил человека, такого же, как и ты сам, ничего хорошего в памяти не останется (стр. 127).

По-моему, людей убивать грех. (…) Я против того, чтобы убивать людей

(стр. 128).

Но все равно, есть ли Бог, нет ли, а убивать — грех (стр. 120).

Много раз убивал и еще буду убивать. Но без всякой охоты и помня, что это грех (стр. 129).

…Мне лучше не думать о том, что их придется убивать (стр. 279)....Хорошо бы, мне никого не надо было убивать в этом деле (стр. 280).

Хорошо, если бы мне не пришлось убивать, думал Ансельмо (стр. 282).

Подобные мысли об убийстве не покидали его (стр. 282).

Но, по-моему, в конце концов, убийства ожесточают человека, и если даже без этого нельзя обойтись, то все равно убивать — большой грех… (стр. 283).

Только об одном я жалею — что приходится убивать (стр.283).

И все-таки убивать — большой грех, думал он (стр. 284).

Но убийство, должно быть, очень большой грех, и мне бы хотелось, чтобы все это было как-то улажено (стр. 284).

И хорошо бы выиграть войну и никого не расстреливать. (…) Лучше бы нам никого не расстреливать. Даже самых главных (стр. 367).

… Мне пришлось прикончить его. Бросившись на колени посреди моста, раскрывая рюкзаки, вытаскивая материалы, Роберт Джордан увидел, как по щекам Ансельмо в седой щетине бороды текут слезы (стр. 509).

Мне не хотелось убивать часового, но теперь уже все прошло (стр. 526).

Не правда ли, чувствуется, что здесь что-то не так. Прежде всего, удивляет неоправданно большое количество этих деклараций — ведь для раскрытия образа и выражения авторской позиции хватило бы и половины их. Ухудшают они и художественную сторону текста. Но особенно настораживает однообразие и даже монотонность приведенных реплик. В психиатрии такое явление хорошо известно и называется навязчивостью, точнее — навязчивым ощущением, которым Баутисто, прообраз Ансельмо, по тексту романа не страдал (отсутствует симптомокомплекс). Может быть, кто-то другой поразил Хемингуэя навязчивым отрицанием убийства? А может быть, сам автор страдал этим? Впрочем, разницы тут нет никакой: ведь если из десятков встречающихся вам в жизни навязчивостей лишь одна поразила ваше воображение, значит такова особенность уже вашей психики. Верность наших рассуждений подтвердится, если внимательнее присмотреться к другим героям романа:

На войне всегда убиваешь не того, кого хочешь. — Сожалеет Джордан (стр. Но наваррцы всегда нравились тебе больше всех остальных испанцев. Да. А вот ты убиваешь их. — Продолжает он же (стр. 383).

Но скольких же ты всего убил, как ты думаешь? — снова спрашивает себя Джордан (стр. 383).

Если у тебя не все ясно в голове, ты не имеешь права делать то, что ты делаешь, так как то, что ты делаешь, есть преступление, и никому не дано права отнимать у другого жизнь… — и в таком же духе еще полторы страницы. Причем концептуальное отрицание убийства вполне закономерно, с психоаналитической точки зрения, сопровождается оправданием ранее совершенных убийств, как у Джордана (стр. 384), так и у старика: Да, друг, да, — сказал Ансельмо. — Нужно убивать, вот мы и убиваем (стр. 509). Таких примеров в романе достаточно (стр. 128, 129, 223, 282 и др.).

Даже Мария у Хемингуэя вынула бритвенное лезвие. — Я всегда ношу это с собой, — объяснила она. — Пилар говорит, нужно сделать надрез вот здесь, под самым ухом, и провести до сих пор. — Она показала пальцем. — Она говорит, что тут проходит большая артерия и если так провести, то непременно заденешь ее. И она говорит, что это не больно, нужно только крепко нажать под ухом и сейчас же вести вниз. (Стр. 256).

И вот еще что, — сказала Мария. — Ты меня научи стрелять из него, и тогда каждый из нас сможет застрелить себя или другого, чтобы не попасть в плен, если будет ранен. (Стр. 256).

Тот же страх попасть в плен и мысль о самоубийстве (правда, чужими руками) преследует и Кашкина, причем тоже навязчиво, до такой степени, что окружающие говорят о расстройстве его психики. Та же мысль есть и у Джордана. Весь роман пронизывает тяжелая атмосфера страха смерти (одно название чего стоит!) и агрессивности. Грызутся все, от мужа с женой до высшего командования. Даже в отношения Марии и Джордана автор не удержался и бухнул дегтя. Четыре психиатра, с которыми я консультировался, без малейших колебаний сказали, что навязчивое отрицание убийства принадлежит самому автору. Впрочем, теперь это видно и неспециалисту. Психоаналитический взгляд на эту черту Хемингуэя приводит к выводу, который покажется вам парадоксальным, но не спешите отвергать его сразу: сознательное отрицание убийства тем сильнее, чем сильнее бессознательное желание убивать. Навязчивое же отрицание убийства говорит о навязчивом бессознательном желании убивать. Человек — чрезвычайно агрессивное существо. Ни одно другое животное не убивает себе подобных в таких невообразимых масштабах, как человек. Нет, наверное, на земле человека, который не видел бы военных фотографий сотен трупов. А вы видели когда-нибудь хотя бы десять убивших друг друга волков или гадюк? Обычный уровень агрессивности наряду с другими свойствами человеческой психики — необходимое условие в борьбе за существование. Но когда агрессивность в силу каких-то аномалий развития превышает норму, сознание (если оно достаточно развито) включает механизм подавления в форме, например, повышенного страха крови, навязчивостей и т. п. Здесь чаще всего сказываются психические травмы детства, но бывают причины повышения агрессивности и в старшем возрасте, например, травматические неврозы, психические травмы интимной жизни и т. д. Лучшая иллюстрация тому — биография Хемингуэя, рассмотренная нами с позиций психоаналитической теории.

Детство его протекало в условиях сильного подавления мещанством, ханжеством и религиозностью родителей, вызывавшими отпор и протест ребенка. Лишенная возможности выражения, эта реакция мальчика подавлялась его сознанием, вызывая аномальный рост бессознательной агрессивности (а могла вызвать и невроз), которая увела восемнадцатилетнего Хемингуэя из ненавистного дома. Но увела не в даль тихой живописной фермы, не в тишь маленького мирного городка. Еще не окрепшие силы сознательного сопротивления внутренней агрессии привели его в ряды добровольцев на Первую мировую войну. Убивать! Возможно, там его душевное равновесие и восстановилось бы (не случайно убийцы, за исключением больных, на редкость уравновешенные люди), но ему снова не повезло. Тяжелое, полученное им ранение, хоть и было излечено, но не пощадило уже деформированную психику молодого человека: травматический невроз. Этот букет дал уже полновесное психическое заболевание, потерю сна, панический страх насильственной смерти как защитную реакцию сознания на возросшее бессознательное желание убивать. С годами острота болезни сгладилась, перелилась в иные формы. Хемингуэй страстно отдается охоте на крупных хищников, а мучающие его мысли о смерти выплескиваются на бумагу. «От многого я уже освободился — написал про это», — говорит Хемингуэй о себе. Но уже поздно. Ничем не исправить травмированную в детстве и юношестве психику, и этот, по выражению некоторых советских литературоведов, «агрессивный индивидуалист», известный литератор, который мог выбрать для своей работы любую точку земного шара, мчится, да и не может не мчаться, туда, где льются потоки крови — в охваченную гражданской войной Испанию. Но он уже не восемнадцатилетний юноша. Преступность убийства достаточно им осознана и вступает в тяжелый конфликт с бессознательной агрессивностью. В результате наступает защитная реакция — депрессия, спасаясь от которой Хемингуэй пьет. Однако алкоголь неизбежно снижает уровень внутренней цензуры. Несколько раз он бросает перо, хватает винтовку и стреляет, стреляет, стреляет… Да, ему уже не восемнадцать. Сознание тяжкого преступления мучает писателя, рождая знаменитые страницы, которые принимают на себя и его агрессию, и его сопротивление ей. Когда же исчерпаны и эти резервы самозащиты, раздается последний в жизни Хемингуэя выстрел.