Обойденные - Николай Лесков

- Нравится?

- Хорошо,- отвечал чуть слышно Долинский. Вера Сергеевна продолжала:

Слезы горькие утираючи,

Я гляжу ей вслед вспоминаючи...

У меня была тоже ласточка,

Сизокрылая душа-пташечка,

Да свила уж ей судьба гнездышко,

Во сырой земле вековечное.

- Вера! - крикнула из гостиной Серафима Григорьевна.

- Что прикажете, madam?

- Терпеть я не могу этих твоих панихид.

- Это я для m-r Долинского, maman, пела,- отвечала Вера Сергеевна, и искоса взглянула на своего вдруг омрачившегося гостя.

- Другого голоса недостает, я привыкла петь это дуэтом,- произнесла она, как бы ничего не замечая, взяла новый аккорд и запела: "По небу полуночи".

- Вторите мне, Долинский,- сказала Вера Сергеевна, окончив первые четыре строфы.

- Не умею, Вера Сергеевна

- Все равно, как-нибудь.

- Да я дурно пою.

- Ну, и пойте дурно.

Онучина взяла аккорд и остановилась.

- Тихонько будем петь,- сказала она, обратясь к Долинскому.- Я очень люблю это петь тихо, и это у меня очень хорошо идет с мужским голосом.

Вера Сергеевна опять взяла аккорд и снова запела; Долинский удачно вторил ей довольно приятным баритоном.

- Отлично! - одобрила Вера Сергеевна.

Она артистично выполнила какую-то трудную итальянскую арию и, взяв непосредственно затем новый, сразу щиплющий за сердце аккорд, запела:

Ты не пой, душа девица,

Песнь Италии златой,

Очаруй меня, певица,

Песнью родины святой.

Все родное сердцу ближе,

Сердце чувствует сильней.

Ну, запой же! Ну, начни же!

"Соловей, мой соловей".

Долинский не выдержал и сам без зова пристал к голосу певицы, тронувшей его за ретивое.

- Charmant! Charmant! {Восхитительно! Восхитительно! (франц.)} произнес чей-то незнакомый голос, и с террасы в залу вступила высокая старушка, со строгим, немножко желчным лицом, в очках и с седыми буклями. За нею шел молодой господин, совершеннейший петербургский comme il faut настоящего времени.

Это была княгиня Стугина, бывшая помещица, вдова, некогда звезда восточная, ныне бог знает что такое - особа, всем недовольная и все осуждающая. Обиженная недостатком внимания от молодой петербургской знати, княгиня уехала в Ниццу и живет здесь четвертый год, браня зауряд все русское и все заграничное. Молодой человек, сопровождающий эту особу, был единственный сын ее, молодой князь Сергей Стугин, получивший место при одном из русских посольств в западных государствах Европы. Он ехал к своему месту и завернул на несколько дней повидаться с матерью.

Онучины очень обрадовались молодому князю: он был свежий гость из России и, следовательно, мог сообщить самые свежие новости, что и как там дома. Сергей Стугин был человек весьма умный и, очевидно, не кис среди мелких и однообразных интересов своей узкой среды бомонда, а стоял au courant {в курсе (франц.)} с самыми разнообразными вопросами отечества.

- Крестьяне даже мои, например, крестьяне не хотят платить мне оброка,-жаловалась Серафима Григорьевна.- Скажите, пожалуйста, отчего это, князь?

- Вероятно, в том выгод не находят,- отвечала вместо сына старуха Стугина.

- Bon {хорошо (франц.)}, но что же делать, однако, должны мы, помещики? Ведь нам же нужно жить?

- А они, я слышала, совсем не находят и в этом никакой надобности,-опять спокойно отвечала княгиня.

Молодой Стугин, Вера Сергеевна и Долинский рассмеялись.

Серафима Григорьевна посмотрела на Стугина и понюхала табаку из своей золотой табакерки.

- Ваша maman иногда говорит ужасные вещи,- отнеслась она шутливо к князю.- Просто, самой яростней демократкой является.

- Это неудивительно, Серафима Григорьевна. Во-первых, maman, таким образом, не отстает от отечественной моды, а во-вторых, и, в самом деле, какой же уж теперь аристократизм? Все смешалось, все ровны становимся.

- Кнутьями более никого, славу богу, не порют,- подсказала старая княгиня.

- Мужики и купцы покупают земли и становятся такими же помещиками, как и вы, и мы, и Рюриковичи и Гедиминовичи,- досказал Стугин.

- Ну... ведь в вас, князь, в самом есть частица рюриковской крови,-добродушно заметила Онучина.

- У него она, кажется, в детстве вся носом вытекла,- сказала княгиня, не то с неуважением к рюриковской крови, не то с легкой иронией над сыном.

Старая Онучина опять понюхала табаку и тихо молвила:

- Говорят... не помню, от кого-то я слышала: разводы уже у нас скоро будут?

- Едва ли скоро. По крайней мере, я ничего не слыхал о разводах,-отвечал князь.

- Это удивительно! Твой дядюшка только о них и умеет говорить,- опять вставила Стугина.

Князь улыбнулся и ответил, что Онучина говорит совсем не о полковых разводах.

- Ах, простите, пожалуйста! - серьезно извинялась княгиня.- Мне, когда говорят о России и тут же о разводах - всегда представляется, плацпарад, трубы и мой брат, Кесарь Степаныч, с крашеными усами. Да и на что нам другие разводы? Совсем не нужно

- Совершенно лишнее,- поддерживал князь.- У нас есть новые люди, которые будут без всего обходиться.

- Это нигилисты? - воскликнула m-lle Вера.- Ах, расскажите, князь, пожалуйста, что вы знаете об этих забавных людях?

Князь не имел о нигилистах чудовищных понятий, ходивших насчет этого странного народа в некоторых общественных кружках Петербурга. Он рассказывал очень много курьезного о их нравах, обычаях, стремлениях и образе жизни. Все слушали этот рассказ с большим вниманием; особенно следил за ним Долинский, который узнавал в рассказе развитие идей, оставленных им в России еще в зародыше, и старая княгиня Стугина, Серафима Григорьевна, тоже слушала, даже и очень неравнодушно. Она не один раз перебивала Стугина вопросом:

- Ну, а позвольте, князь... Как же они того, что, бишь, я хотела это спросить?..

Стугин останавливался.

- Да, вспомнила. Как они этак...

- Живут?

- Нет, не живут, а, например, если с ними встретишься, как они... в каком роде?

Князь не совсем понял вопрос; но его мать спокойно посмотрела через свои очки и подсказала:

- Я думаю, должно быть что-нибудь в роде Ягу, которые у Свифта.

- Что это за Ягу, княгиня?

- Ну, будто не помните, что Гулливер видел? На которых лошади-то ездили? Ну, люди такие, или нелюди такие лохматые, грязные?

- Ну, что это? - воскликнула Серафима Григорьевна. - Неужто, князь, они, в самом деле, в этом роде?

- Немножко,- отвечал, смеясь, Стугин.

- Полагаю, трудно довольно отличить коня от всадника,- поддержала сына княгиня.

- Ну, что это! Это уж даже неприятно! - опять восклицала Онучина, воображая, вероятно, как косматые петербургские Ягу лазят по деревьям в Летнем саду, или на елагинском пуанте и швыряют сверху всякими нечистотами.-И женщины такие же бывают? - спросила она через секунду.

- Два пола в каждом роде должны быть необходимо - иначе род погибнет.

- Это ужасно! А, впрочем, ведь я как-то читала, что гориллы в Африке, или шампаньэ, тоже будто уносят к себе женщин?

Серафима Григорьевна вся содрогнулась.

Князь Сергей очень распространился насчет отношений нигилисток к нигилистам и, владея хорошо языком, рассказал несколько очень забавных анекдотов.

- Дуры! - произнесла, по окончании рассказа, Серафима Григорьевна.

- И пожить-то как следует не умеют! - смотря через очки, добавила княгиня.

- Но это все презабавно,- заметила Вера Сергеевна и вышла с молодым князем на террасу.

- Довоспиталась сторонушка! Дозрела! Скотный двор настоящий делается! презрительно уронила Стугина.

Серафима Григорьевна понюхала с особенным удовольствием табачку и, улыбнувшись, спросила:

- Вы, Елена Степановна, помните Вастилу?

- Княжну Палагею Никитишну? - спросила, немножко надвинув брови, Стугина.

- Да.

- Ну, кто ж ее не помнит.

- Но, впрочем, та ведь... то все-таки совсем в другом роде?

- Ну, еще бы! Старушки обе задумались.

- Или княгиню Марфу Викторовну в ту пору, как она со своим мужем рассталась? - спросила Серафима Григорьевна опять через минуту.

- Уж именно! - отвечала, покачав головой, Стугина?

- Бес в нее вселился. Очень уж проказила!

- Проказила, княгиня; но как хороша-то была!

Серафима Григорьевна с умилением смотрела на стену, вообразив перед собою воспоминаемую княгиню Марфу Викторовну.

Теперь, в свою очередь, Стугина понюхала табачку и, как бы нехотя, спросила:

- Да, была хороша, точно... да с кем, бишь, она из России-то пропала?

- Из России? Из России она уехала с этим... как его?.. ну, да все равно - с французским актером, а потом была наездницей в цирке, в Лондоне; а после князя Петра, уж за границей, уж самой сорок лет была, с молоденькой и с прехорошенькой женой развела... Такая греховодница!

- А потом-то! Потом-то! - опять воскликнула, оживляясь, Серафима Григорьевна.

- Да, с галерником, я слышала, в Алжир бежала.

- Страшный был такой!

- Помню я его - араб, весь оливковый, нос, глаза... весь страсть неистовая! Точно, что чудо как был интересен. Она и с арабами, ведь, кажется, кочевала. Кажется, так? Ее там встретил один мой знакомый путешественник - давно это, уж лет двадцать. У какого-то шейха, говорят, была любовницею, что ли.