Обойденные - Николай Лесков

- Куда же я пойду?

- Ну, бог тебя знает.

Даша на минутку забывалась и опять вскоре звала.

- Что же? Что, моя Дора? - перепуганным голосом спрашивал забывавшийся минутным сном Долинский.

- Все мне кажется, как будто мы друг от друга уходим.

- Ты бредишь, Даша.

- Да, верно, брежу. Ты меня держишь за руку?

- Ну, да, Дора. Бог с тобой, разве ты не видишь?

- Нет, вижу. Только ты все далеко как-то. Ты лучше обними меня. Сядь так, ближе, возьми меня к себе.

И она уснула почти на руках Долинского. Когда солнышко взглянуло сквозь занавеску, Даша спала, спокойна и прекрасна, и предательские алые пятна весело играли на ее нежных щечках.

Глава пятая

FINITA LA COMEDIA

{Комедия окончена (итал.)}

С утра Даше было и так и сяк, только землистый цвет, проступавший по тонкой коже около уст и носа, придавал лицу Даши какое-то особенное неприятное и даже страшное выражение. Это была та непостижимая печать, которою смерть заживо отмечает обреченные ей жертвы. Даша была очень серьезна, смотрела в одну точку, и бледными пальцами все обирала что-то со своего перстью земною покрывавшегося лица. К ночи ей стало хуже, только она, однако, уснула.

Долинский приподнялся, дошел на цыпочках до дивана и прилег. Он был очень изнурен многими бессонными ночами и уснул как умер. Однако, несмотря на крепкий сон, часу во втором ночи, его как будто кто-то самым бесцеремонным образом толкнул под бок. Он вскочил, оглянулся и вздрогнул. Даша, опершись на свою подушку локотком, манила Долинского к себе пальчиком, и тихонько, шепотом называла его имя.

- Что ты? - спросил он, подойдя к ее постели.

- Тссс! - произнесла Даша и сердито погрозила пальцем.

Долинский остановился и оглянулся.

- Тссс! - повторила Даша и спросила шепотом: - Когда она приехала?

- Кто приехала?

- Анна.

- Какая Анна?

- Ну, Анна, Анна, сестра.

- Бог с тобой, это тебе приснилось. Даша рассердилась.

- Не приснилось, а она приходила сюда, вот тут, возле меня стояла в белом капоте.

- Что ты говоришь, Дора, вздор какой! Зачем здесь будет Анна?

- Я тебе говорю, она сейчас была тут, вот тут. Она смотрела на меня и на тебя. Вот в лоб меня поцеловала, я еще и теперь чувствую, и сама слышала, как дверь за ней скрипнула. Ну, выйди, посмотри лучше, чем спорить.

Долинский зажег у ночной лампочки свечу и вышел в другую комнату. Никого не было; все оставалось так, как было. Проходя мимо зеркала, он только испугался своего собственного лица.

- Ничего нет,- сказал он, входя к Даше, возможно спокойным и твердым голосом.

- Чего ж ты так обрадовался? Чего ты кричишь-то! Ну, нет и нет.

- Я обыкновенным голосом говорю.

- Не надо обыкновенным голосом говорить - говори другим.

Лицо Доры было необыкновенно сурово, даже страшно своею грозною серьезностью.

При свече на нем теперь очень ясно обозначились серьезные черты Иппократа.

- Зачем же это другим голосом? Что ты все пугаешь меня, Даша? - сказал ей, действительно дрожа от непонятного страха, Долинский.

- Это смерть моя приходила,- отвечала с досадой больная.

Долинский понимал, что больная бредит наяву, а мурашки все-таки по нем пробежали.

- Какой вздор, Даша!

- Нет, не вздор, нет, не вздор,- и Даша заплакала.

- Чего ж ты плачешь?

- Того, что ты со мной споришь. Я больна, а он спорит.

- Ну, успокойся же, я, точно, виноват.

- Виноват!

Даша отерла платком слезы и сказала:

- И опять глупо: совсем не виноват. Сядь возле меня; я все пугалась чего-то.

Долинский сел у изголовья.

- Капризная я стала? - спросила едва слышно больная.

- Нет, Дора, какие же у тебя капризы?

- Ну, я тебе скажу какие, только, пожалуйста, со мной не спорь и не возражай.

- Хорошо, Дора.

- Я хочу, чтобы ты меня на свои трудовые деньги мертвую привез в Россию. Хорошо?

Долинский молчал.

- Исполнишь? - спрашивала ласково Дора.

- Исполню.

- До тех пор, не выезжай отсюда. Сделаешь?

- Сделаю.

Она приложила к его губам свою ручку, а он поцеловал ее, и больная уснула.

Через два дня после этого, с самого утра, ей стало очень худо. День она провела без памяти и, глядя во все глаза на Долинского, все спрашивала: "Где ты? Не отходи же ты от меня!" Перед вечером зашел доктор и, выходя, только губами подернул, да махнул около носа пальцем. Дело шло к развязке. Долинский совсем растерялся. Он стоял над постелью без слов, без чувств, без движения и не слыхал, что возле него делала старуха Бюжар. Только милый голос, звавший его время от времени, выводил его на мгновение из страшного оцепенения. Но и этот низко упавший голос очень мало напоминал прежний звонкий голос Доры. В комнате была мертвая тишина. M-me Бюжар начинала позевывать и кланяться седою головою. Пришла полночь, стало еще тише. Вдруг, среди этой тишины, Даша стала тихо приподниматься на постели и протянула Руки. Долинский поддержал ее.

- Пусти, пусти,- прошептала она, отводя его руки.

Он уложил ее опять на подушки, и она легла беспрекословно.

Зорька стала заниматься, и в соседней комнате, где сегодня не были опущены занавески, начало сереть. Даша вдруг опять начала тихо и медленно приподниматься, воззрилась в одну точку в ногах постели и прошептала:

- Звонят! Где это звонят? - И с этими словами внезапно вздрогнула, схватилась за грудь, упала навзничь и закричала: - Ой, что ж это! Больно мне! Больно! Ох, как больно! Помогите хоть чем-нибудь. А-а! В-о-т о-н-а смерть! Жить!.. А!.. ах! жить, еще, жить хочу! - крикнула громким, резким голосом Дора и как-то неестественно закинула назад голову.

Долинский нагнулся и взял ее под плечи; Дора вздрогнула, тихо потянулась, и ее не стало.

У изголовья кровати стояла m-me Бюжар и плакала в платок, а Долинский так и остался, как его покинула отлетевшая жизнь Доры.

Прошло десять или пятнадцать минут, m-me Бюжар решилась позвать Долинского, но он не откликнулся.

Он ничего не слыхал.

M-me Бюжар пошла домой, плакала, пила со сливками свой кофе, опять просто плакала и опять пришла - все оставалось по-прежнему. Только светло совсем в комнате стало.

Француженка еще раз покликала Долинского, он тупо взглянул на нее, и его левая щека скривилась в какую-то особенную кислую улыбку. Старуха испугалась и выбежала.

Глава шестая

СИРОТА

Madame Бюжар побежала к Онучиным. Она знала, что, кроме этого дома, у ее жильцов не было никого знакомого. Благородное семейство еще почивало. Француженка уселась на террасе и терпеливо ожидала. Здесь ее застал Кирилл Сергеевич и обещался тотчас идти к Долинскому. Через час он пришел в квартиру покойницы вместе со своею сестрою. Долинский по-прежнему сидел над постелью и неподвижно смотрел на мертвую голову Доры. Глаза ей никто не завел, и

С побелевшими глазами,

Лик, прежде нежный, был страшней

Всего, что страшно для людей.

Мухи ползали по глазам Дорушки.

Кирилл Сергеевич с сестрою вошли тихо. M-me Бюжар встретила их в зале и показала в отворенную дверь на сидевшего по-прежнему Долинского. Брат с сестрой вошли в комнату умершей. Долинский не тронулся.

- Нестор Игнатьич! - позвал его Онучин.

Ответа не было. Онучин повторил свой оклик - то же самое, Долинский не трогался.

Вера Сергеевна постояла несколько минут и, не снимая своей правой руки с локтя брата, левую сильно положила на плечо Долинского, и, нагнувшись к его голове, сказала ласково:

- Нестор Игнатьич!

Долинский как будто проснулся, провел рукою по лбу и взглянул на гостей.

- Здравствуйте! - сказала ему опять m-lle Онучина.

- Здравствуйте! - отвечал он, и его левая щека опять скривилась в ту же странную улыбку.

Вера Сергеевна взяла его за руку и опять с усилием крепко ее пожала. Долинский встал и его опять подернуло улыбнуться очень недоброй улыбкой. M-me Бюжар пугливо жалась в углу, а ботаник видимо растерялся.

Вера Сергеевна положила обе свои руки на плечи Долинского и сказала:

- Одни вы теперь остались!

- Один,- чуть слышно ответил Долинский и, оглянувшись на мертвую Дору, снова улыбнулся.

- Ваша потеря ужасна,- продолжала, не сводя с него своих глаз, Вера Сергеевна.

- Ужасна,- равнодушно отвечал Долинский. Онучин дернул сестру за рукав и сделал строгую гримасу. Вера Сергеевна оглянулась на брата и, ответив ему нетерпеливым движением бровей, опять обратилась к Долинскому, стоявшему перед ней в окаменелом спокойствии.

- Она очень мучилась?

- Да, очень.

- И так еще молода!

Долинский молчал и тщательно обтирал правою рукою кисть своей левой руки.

- Так прекрасна!

Долинский оглянулся на Дору и уронил шепотом:

- Да, прекрасна.

- Как она вас любила!.. Боже, какая это потеря! Долинский как будто пошатнулся на ногах.

- И за что такое несчастье!

- За что! За... за что! - простонал Долинский и, упав в колена Веры Сергеевны, зарыдал как ребенок, которого без вины наказали в пример прочим.

- Полноте, Нестор Игнатьич,- начал было Кирилл Сергеевич, но сестра снова остановила его сердобольный порыв и дала волю плакать Долинскому, обхватившему в отчаянии ее колени.