Николай II (Том II) - А. Сахаров (редактор)

Страдания Аликс были жестоки. Она удалилась в свой будуар, благо Ники после обеда вновь принялся за доклады, доставленные сегодня утром фельдъегерем из Петербурга, и в изнеможении прилегла на кушетку.

Прибежали дочери. Они тоже отметили что-то необычное в поведении Mama и, как нарочно, принялись расспрашивать Александру Фёдоровну о том, почему не видно Ани, чем она заболела и выздоровеет ли до Пасхи за оставшиеся шесть дней…

Аликс очень хотелось плакать. Она крепилась, чтобы ничего не рассказать дочерям. Пришёл Алексей поцеловать Mama перед сном и пожелать ей покойной ночи. ОТМА ушли вместе с ним, укладывать его спать. Они очень любили этот процесс, который позволял им тискать и целовать братика, а потом рассказывать ему на ночь какую-нибудь добрую сказку. «Когда я буду царём, – пробормотал им однажды Алексей, засыпая, – все люди, а особенно дети, будут в моей стране счастливые…»

…И снова начался солнечный, тихий и тёплый день. Алексей и «младшая пара» упросили за завтраком Papa поехать в моторе кататься в Ялту и заодно навестить больного доктора Боткина. Авто давно и прочно вошли в жизнь русского монарха и Его Семьи. Они были для него не только любимыми игрушками, но он горячо поддерживал тех из своих военных, кто видел большое будущее в моторах на войне. Он считал, что авто нужны не только для штабных или транспортировки раненых, но на грузовых моторах можно перевозить лёгкую артиллерию и доставлять боеприпасы…

Государь всегда спорил об этом со своим дядюшкой, великим князем Николаем Николаевичем, который накрепко стоял за лошадей, кавалерию и гужевой транспорт. Несмотря на крайне отсталые взгляды великого князя, он почему-то пользовался известным авторитетом у генералитета и высших офицеров, особенно в гвардии, где культ хорошего коня и острой сабли оставался непререкаемым.

Всячески поддерживали любовь Николая Александровича к моторам только двое родственников. За это он особенно их ценил. Это были великий князь Александр Михайлович, или попросту Сандро, и великий князь Дмитрий Павлович, которого он любил почти как сына и лишь недавно охладел к нему, когда узнал, что Дмитрий замечен в содомском грехе с великим князем Николаем Михайловичем.

Сандро не только разделял страсть Ники к авто, но и успел заразить его любовью к аэропланам. Государь знал всех авиаторов в России. Бывая в Севастополе, обязательно посещал школу пилотов в Каче, открытую стараниями Сандро, и с интересом наблюдал за полётами аппаратов тяжелее воздуха. Когда инженером Сикорским на русском заводе был построен первый в мире четырёхмоторный огромный аэроплан, в чреве которого оборудовали настоящий салон с мягкими креслами, Император совершил на нём полёт и повелел создать флот таких воздушных судов…

Рыжеватый полковник в кавалерийской форме на российском троне видел значительно дальше своих генералов и министров. И в своём быту он стал предпочитать быстроходный мотор живой лошади.

Когда в Ливадии архитектор Краснов возводил новый беломраморный ансамбль дворца, Государь поручил инженеру Гущину построить гараж вместо старого каретного сарая. Для лошадей и колясок, разумеется, в Ливадии тоже хватало места. Но помещение для 25 царских моторов, которое возвёл инженер удельного ведомства, получилось настолько хорошим, что пресса, в том числе и иностранная, дружно назвала его лучшим гаражом в Европе.

Выезжая на прогулку, Государь всегда с удовольствием смотрел на это массивное приземистое здание с широким центральным пролётом, из трёх ворот которого выкатывались сверкающие начищенной медью лакированные длинные экипажи, с которыми не смели тягаться самые резвые скакуны. Царь переносил свою любовь к моторам и на своего шофёра Кегреса, который уверенно и лихо водил тяжёлый «делоне-бельвиль» с фантастической скоростью в 80, а то и 90 вёрст в час.

Во всей Семье только Аликс не любила моторы и предпочитала передвигаться в покойном ландо или коляске. Но дети – Алексей и девочки полностью разделяли страсть Papa к грохочущим цилиндрами и извергающим облака газолинового дыма волшебным машинам. Тем более и в России появились фабрики, где стали выпускать десятками, а затем и сотнями эти чудо-новинки XX века…

Жить в Ливадии и не прокатиться на моторе с Papa в Ялту, на «Штандарт», за какой-нибудь забытой в каюте книжкой или акварелью было совершенно невозможно. А тут ещё такой замечательный повод: надо навестить больного Евгения Сергеевича Боткина и передать командиру яхты разрешение Императрицы посещать детям лейб-медика больного отца, когда только им заблагорассудится. Ведь Татьяну и Глеба специально привезли в Ялту на время пребывания их отца в Ливадии, но он неожиданно заболел и не смог даже повидаться с ними.

Теперь на двух моторах – в первом Государь с Алексеем, во втором – четыре великие княжны – отправились на ялтинский мол, к стоянке Императорской яхты. Перед отъездом «губернаторша» Татьяна просила сообщить на «Штандарт», чтобы туда, в каюту к доктору Боткину, кто-нибудь из офицеров доставил детей Евгения Сергеевича, живших в гостинице «Марино».

Мичман Бутаков уже привёл в светлую каюту, где на диване лежал доктор Боткин, его детей, и они, облизав своего папулю, чинно уселись рядышком в одном кресле, когда за дверьми послышались быстрые лёгкие шаги, голоса, детский смех, затем стук в дверь.

Появились сразу четыре великие княжны. Они приветливо поздоровались со своим замечательным другом Евгением Сергеевичем и его детьми, которых часто встречали в Царском Селе. Глеб и Татьяна Боткины сначала очень смущались, но когда Татьяна Николаевна сообщила лейб-медику о распоряжении Императрицы относительно ежедневных свиданий его с детьми, восторгу всех не было предела. Немного поболтав с малышами Боткина и расспросив их о путешествии в Ялту из Царского Села, «старшая пара» отправилась зачем-то в свои каюты. Мария, Анастасия, Глеб и Татьяна принялись играть в крестики-нолики, любимую забаву «младшей пары». Мария и Анастасия знали от долгих упражнений какой-то секрет игры и всё время выигрывали. Самолюбивый Глеб начинал уже злиться, когда вдруг проник в их способ и стал навёрстывать упущенные очки. Первой поняла, что их секрет раскрыт, Анастасия. Она тут же предупредила сестру:

– Берегись, Мари, он хорошо играет…

Когда крестики-нолики надоели, девочки стали упрашивать Глеба нарисовать людей со звериными головами. Им было известно, что сын Боткина так замечательно это умеет делать, что иногда возникало даже портретное сходство с какими-то родственниками Романовых. Тогда «младшая пара» сама хваталась за карандаши и срисовывала у него этих героев.

На сей раз Глеб нарисовал долговязую фигуру в военном мундире, приделав к ней маленькую лошадиную головку.

– Мари! Посмотри, ведь это вылитый дедушка Николаша!.. – засмеялась Настя и попросила у Глеба карандаш и листок бумаги, чтобы скопировать на память необыкновенный портрет.

Мари в это время решила узнать, когда закончится обед в кают-компании, на который офицеры «Штандарта» пригласили Государя с Наследником и своего командира Зеленецкого. Такова была традиция на флоте, когда офицерское сообщество выражало своё удовлетворение начальством, давая ему обед. Хотя обед этот был и прост – всего три блюда: флотские щи из кислой капусты, бараний бок с кашей и жареные пельмени – и его готовил вольнонаёмный кок, а не придворный повар, Николай Александрович очень любил эти трапезы в кают-компании и всегда принимал приглашение.

Мари ушла и пропала.

Анастасия срисовала произведение Глеба, свернув бумажку трубочкой, засунула её в карман своей красной, в серую горошину юбки, попрощалась и исчезла за тяжёлой портьерой, отделявшей каюту от крошечной прихожей. Но дверь каюты не хлопнула, а из-под портьеры вдруг высунулись острые мысы белых туфель.

Татьяна и Глеб захлопали в ладоши, засмеялись и загалдели в сторону портьеры:

– Мы вас видим, Анастасия Николаевна, мы вас видим!..

Смеющееся лицо Насти высунулось из-за тяжёлого бархата, и великая княжна со смехом убежала.

…Приближалась Пасха, а с нею новые приятные хлопоты – приготовление и осмотр подарков, писание поздравительных открыток и телеграмм, обсуждение нарядов. Аликс почти не выходила к общим завтракам и обедам. Ей подавали на балконе, откуда открывался великолепный вид на море. Здесь же она пила чай и занималась рукоделием, накладывая последние штрихи на свои вышивки и акварели, которые трудолюбиво готовила для благотворительного базара в Ялте.

Императрица больше не кипела ревностью, тем более что Вырубова всё ещё сказывалась больной и не появлялась на семейных трапезах в большой столовой зале. Острая обида у Государыни уже прошла. От пожара в её сердце остались только угли, которые пока тихо тлели.