Положительная нота - Ольга Дервиш

Люба несколько раз навещала Станислава в больнице, но, как бы ни хотелось делать это чаще и дольше, Станислав неизменно просил ее не заострять внимание на его недугах и лучше заботиться о доме. Вероятно, – думала Любовь, – мужчине неприятно предстать перед женщиной в немощном виде, стесняется, поэтому и просит ее не задерживаться у больничной койки.

О том, что Ксения и ее дочка тоже пострадали, Люба знала. От Станислава же. Их недолгие разговоры включали в себя и эту тему тоже. Но как бы про себя ни злорадствовала Люба в адрес вертихвостки, не могла не пожалеть ребенка. Такое счастье дано не всем, она знала это не понаслышке, и искренне сожалела о случившемся с девочкой. Да и Стас, видно, переживал, хоть и не замечала она в нем каких-то отеческих порывов. Даже к собственному сыну он относился как к другому мужчине, не к ребенку, хоть и пытался поначалу его перевоспитать.

Ужин тем временем был готов, и Любовь поднялась к спальне младшего Речинского и постучала, не входя.

– Илья, ты будешь кушать? – спросила через дверь.

– Да.

– Всё готово.

Ответа не последовало. Принести ему? Сам спустится? Что за человек, неужели трудно произнести лишнее слово?

Пожав плечами, женщина спустилась, наложила себе еды на тарелку и села ужинать перед телевизором.

Илья вернулся домой вымотанный морально и физически. Универ, музыка, отец со своей фирмой, неприятные новости в больнице… На приветствие для Любы не оставалось ни сил ни желания. Все новости, как он знал, она получала непосредственно от отца, домашнее хозяйство его не касалось, поводов разбрасываться лишними словами Илья не видел. А насчет поздороваться… так утром виделись, вроде. Чего зря воздух сотрясать никому не нужными расшаркиваниями?

Голова и так гудит.

А он еще собирался сегодня заняться подборками… Но представив, как наденет наушники, хоть и любимые, но, так или иначе, насилующие уши, поморщившись, свернул в душ. Теплая вода знает свое дело…

Но мысли, их несметное количество, покидать воспаленный мозг не спешили. Как ни хотелось бы Илье абстрагироваться от ситуации Ксюша-отец, всё вокруг имело наглость постоянно ему об этом напоминать. И Речинский раз за разом, невольно прокручивал в голове все их встречи, ситуации, случайные ли, нет ли, а теперь вот…

Вспомнилось, как у Ильи мелькала мысль о том, что наличие у Ксюши ребенка мешало ему посмотреть на нее полноценно, для отношений. Пусть, возможно, и недолгих, без любви до гроба, но продуктивных… к взаимному удовольствию и «для здоровья». Теперь Евы нет. Зато теперь есть миллион других обстоятельств, наличие которых низводит возможность этих отношений до нуля. Отец, авария, безутешное, как он догадывался, горе.

Все его существо противилось происходящему, не хотело хоть как-то касаться неприятностей. В свои двадцать лет Илья, по большому счету, и горя-то не знал. Разве что к оному отнести развод родителей, да и то, это было так давно, что уже стерлось в памяти, как событие. Отъезд матери оставил лишь оскомину в душе. Они взрослые люди, чтобы не чинить друг другу препятствий в поисках счастья. Нашла мамуля себе ухажера, уехала – лишь бы в радость, как говорится. Тем более, что Илья не остался на улице, к тому же заново обрел отца.

С которым возник невидимый конфликт из-за Ксю.

Черт его дернул тогда в баре обратиться к ней? Столько красивых, одиноких, моложе ее… готовых на всё и даже больше… А зацепила она. И получается теперь, он не только «глаза и уши» отца… он на два фронта! И Люба, эта чертова Люба! Об этом знает.

Глава 30

Следующие два дня Ксения помнила смутно. В те редкие и недлительные моменты, когда ей позволяли вставать с кровати, она пыталась что-то делать, помогать с организацией похорон, которую почти полностью взяла на себя Светлана. От Лесиной требовались только подписи. Выбор похоронного антуража, кафе для поминок, а так же оплату всех этих неприятных хлопот подруга производила сама, иногда прибегая к помощи других девочек-коллег и своего мужа. Ксения пыталась всучить ей банковскую карту с недавно упавшей зарплатой, но та только отмахнулась, согласившись, что Ксю всё вернет, как сможет.

Ирина Ивановна безутешно плакала, когда навещала дочь, но пользы приносила мало. Ксю ее не винила, считая… нет, надеясь, что для матери эта потеря была так же тяжела, как и для нее.

Приехала свекровь. Ксю выдала ей ключи от своего дома, чтобы им не пришлось искать жилье. Свою городскую квартиру они давно продали. Да и за домом присмотрят. Впрочем, это Ксю в данный момент мало волновало.

Один раз приходил Илья. Он принес оставленный когда-то ею у Стаса новый мобильный телефон, выразил соболезнования, и быстро ушел, словно происходящее его сильно тяготило. Ничего не сказал про отца, а Ксю и не спросила сама. Возможно, он переживает. Но общаться с кем бы то ни было ей сейчас не хотелось. Телефон до сих пор лежал в магазинной упаковке.

На похороны Ксению отпустили только после строгого наказа не перенапрягаться и вернуться к вечернему обходу.

После долгого спора с лечащим врачом о том, что беречься ей незачем, да и не для кого больше, Кирилл Андреевич почти убедил ее, что под сердцем она все же носит дитя. На все доводы Лесиной, что этой беременности просто не откуда взяться, махал рукой. Доктор задал контрольный вопрос, на который у Ксю не было откровенно-отрицательного ответа: контактировала ли она с мужчиной? Половая связь? Общее полотенце? Душ?

Все эти смешные в своей бредовости домыслы, которыми школьницы под одеялом пугают друг друга, уже заглядываясь на мальчиков, но ничего не смысля в интимной жизни, оказались вполне живучими. А когда врач узнал, что и душ, и простыня, да и сам половой акт, хоть и единственный за последние два года, имел место быть, радостно улыбнулся и поздравил Лесину с малышом. На слова о надежной защите он лишь хмыкнул, сказав, что слишком долго работает в гинекологии, чтобы не брать это в расчет.

В напутствие врач велел не задерживаться на поминках, со строгим взглядом передал пациентку в руки Светлане и повторил всё, что наказал самой Ксю. Калугина выслушала, кивнула с серьезным видом, вопросов задавать не стала и, подхватив под локоток подругу, повезла на кладбище.

Похороны были тихими и скромными. Подругами Ева обзавестись в силу возраста не успела, из родственников лишь бабушки, дедушка, да мать. Пришла вся бухгалтерия их конторы. Речинский-сын мелькнул, когда устанавливали венки на свежую могилу. К Ксю подходить не стал, лишь понуро кивнув и обменявшись с ней долгим взглядом глаза в глаза. Мутные и потухшие Ксюшины и черные, и будто виноватые в чем-то – его.