Перед разгромом - Н. Северин

— О как я испугалась, Ян! — проговорила она со вздохом облегчения, когда опасность миновала.

— Я же говорил моей пани, что этими улицами опасно проходить даже днем, а ночью и рано утром и подавно. Тут кроме воров и разбойников, никто не живет, — почтительно заметил провожатый.

В ответ на это пани Розальская промолчала, спеша к цели своего странствования.

Не доходя до ограды костела, она на мгновение остановилась, чтобы боязливо оглянуться по сторонам, и, приказав своему спутнику подождать ее в одном из ближайших трактиров, поспешно проникла под темные своды древнего костела, служившего молитвенным домом беднейшему населению города. Тут даже и за поздней обедней никогда нельзя было встретить настоящую пани, во время же ранней, кроме служанок, забегавших сюда мимоходом сотворить коротенькую молитву, никого нельзя было видеть, и ксендз, служивший в тот день раннюю обедню, не мог не обратить внимания на таинственную незнакомку, скромно опустившуюся на первый попавшийся стул у входа.

«Из какого палаццо залетела к нам эта редкая птичка? И неужто одна, пешком? — прошептал он между молитвенными возгласами, которым рассеянно вторил прислуживавший мальчик в традиционной белой с красным одежде. — И с какой целью пожаловала она сюда?» — продолжал он уже про себя, когда его ассистент, не будучи в силах сдержать любопытство, выскочил на паперть, чтобы беглым взглядом окинуть окружающую местность, и почти тотчас же вернулся он с известием, что у ограды никого не видать.

Посмотрев еще несколько мгновений на углубившуюся в молитву незнакомку, ксендз окончил службу, не торопясь, переоделся и в сопровождении своего маленького служителя вышел из костела, оставляя его на попечении глухого старика, исправлявшего тут должность звонаря и сторожа.

Костел был из беднейших, и, оставшись одна под его мрачными сводами, Юльяния не могла не сознаться, что Аратов был вполне прав, назначив ей именно здесь первое любовное свидание, с тех пор как фамилия воеводы прибыла в Варшаву. Никто во дворце Потоцких не узнает об этом свидании; когда она ушла через сад, все спали, а во время ее отсутствия Цецилия сумеет отклонить подозрения относительно цели ранней прогулки своей госпожи, которая вернется опять через сад, нарвав по обыкновению большой букет цветов для украшения своих покоев. Все было как нельзя лучше предусмотрено великим мастером таких дел, и опасаться было нечего.

Юльяния почувствовала приближение Аратова много раньше, чем он подошел к ней, рванулась к нему сердцем, не поднимая взора от молитвенника и тяжело дыша от подавленного волнения. Наконец его шаги раздались совсем близко от нее, и она решилась поднять на него взгляд. Они были одни в храме, тем не менее он молча подал ей руку и вывел на маленькое пространство, обсаженное кустами и деревьями и огороженное забором, к которому прислонялась хибарка сторожа, и тут только страстно прижал ее к своей груди.

— Видишь, я нашел удобное место для свиданий с тобой. Мы можем здесь сколько угодно целоваться, никто нас не увидит, а и увидят, так не узнают, значит, все равно, что не видели, — весело сказал Аратов, чтобы заглянуть ей в глаза, приподнимая ее лицо, которым она прижималась к его груди. — Ну что у вас новенького? Аббатик все к тебе пристает? А удалось тебе что-нибудь сделать относительно твоих бумаг? Нашла предлог взять их к себе на хранение?

Как сказано выше, это было их первое свидание наедине в Варшаве, а между тем прошло уже около месяца как Аратов приехал из Малявина, а она — в свите ясновельможной из Тульчина.

Узнавши от самого воеводы о приезде его супруги в столицу, Аратов поспешил явиться засвидетельствовать свое почтение пани Анне, но, убедившись с первого ее взгляда, что она относится к нему враждебнее прежнего, повел новую тактику, и она удалась ему как нельзя лучше.

Не будь аббата Джорджио, графиня окончательно успокоилась бы относительно его чувств к ее любимице, — таким равнодушным казался он ко всему, чем увлекался до смерти своей жены. Об этой смерти он распространялся с удрученным видом человека, которому недоступны больше земные радости и утехи. На Юльянию он ни раза не взглянул во время беседы с графиней о постигшем его несчастии и, уходя, оставил всех в недоумении перед странной развязкой романа, занимавшего обитателей тульчинского замка в продолжение целого года.

— Что ты скажешь на это, сын мой? — спросила пани Анна у аббата, оставшись с ним наедине.

— Что за ним надо присматривать внимательнее прежнего!

— Но они не сказали друг другу ни слова, и он не выказал даже поползновения выразить Юльянии какое-либо внимание?

Аббат ответил на это замечание молчанием, мысленно давая себе слово следить за влюбленными без посторонней помощи, никому не доверяя ни своих опасений, ни подозрений.

И он стал следить за каждым шагом Юльянии, за каждым ее словом и взглядом, не упуская при этом прислушиваться ко всему, что говорили об Аратове, и выводя заключения из каждого его самого ничтожного поступка точно так же, как и из каждой улыбки и вздоха Юльянии, подмечая изменения в ее характере, усиливавшуюся нервность, раздражительность, скрытые слезы и бессонные ночи, последствия которых ей удавалось скрывать под румянами, деланными улыбками и лихорадочной живостью от всех глаз, но только не от него.

Длусский начинал не на шутку надеяться и под разными предлогами все чаще и чаще навещал пани Анну. В городе рассказывали, что он не скрывает своего намерения жениться, что он для этого отделывает свой дом в краковском предместье и закупает роскошную обстановку. Если он до сих пор медлил исполнить свое намерение, то потому лишь, что ждет свата. А кто же мог быть им для пана Длусского, если не князь Карл Радзивилл, постоянный его благодетель?

А пани Розальская в то же время начала проявлять небывалый интерес к устройству своего состояния и к увеличению своих доходов. Она заявила, что намерена воспользоваться наездом знатных иностранцев в Варшаву, чтобы сдать внаймы не только свой дом, но и лошадей, и экипажи, так как живя во дворце воеводы, ни в том, ни в другом не нуждается. Для этого она выписала из дальнего имения посессора Яна Вальковского, а по приезде его начала увлекаться постройками, прикупкой земли к саду, разведением каких-то плантаций и тому подобными затеями. У нее были об этом продолжительные переговоры с паном Вальковским в ее помещении во дворце Потоцких, состоявшем из нескольких совершенно отдельно расположенных комнат с выходом в сад.

— Какая ты сделалась расчетливая, дочь моя! — с усмешкой заметила Потоцкая, выслушивая планы, которыми с увлечением делилась с нею молодая женщина, и, вероятно, сообразив, что новое увлечение окончательно освободит ее от прежнего, поспешила прибавить, что пора бы ей взять в руки и остальное свое состояние. — Твой капитал до сих пор лежит у Салезия без движения, и вряд ли ты даже знаешь, сколько именно у тебя денег. Правда, проценты постепенно растут, но, может быть, твой Вальковский посоветует тебе более выгодное их помещение. Многие теперь покупают земли в Галиции, пану Длусскому князь Радзивилл устроил замечательно блестящую аферу в окрестностях Кракова, купив на его имя чудный замок… Тебе бы и с Длусским посоветоваться об этом. Он худого тебе не пожелает, — прибавила она с усмешкой.

Но, ухватившись за мысль самой распоряжаться капиталом, оставленным ей покойным мужем, Юльяния отклонила предложение войти для этого в сношения с злополучным претендентом на ее руку и сердце.

— Я уже давно думаю о том, чтобы снять с моего благодетеля заботу о моем капитальце, моя пани. У него так много хлопот и по своим делам, и по общественным, что мне, право, до слез совестно злоупотреблять его добротою, — с живостью возразила она. — Моя пани оказала бы мне большую услугу, если б переговорила об этом с графом.

— Хорошо, я скажу ему; но время терпит…

— Вальковский здесь долго оставаться не может… Впрочем, я для этого опять могу выписать его, — поспешила прибавить Юльяния, чтобы рассеять подозрение, зародившееся, как ей показалось, в уме ясновельможной при столь ясно выраженном ею желании скорее выйти из-под ее опеки.

Внимательно выслушав это повествование, Аратов спросил, когда же именно рассчитывает Юльяния возобновить со своей покровительницей разговор, прерванный на таком интересном месте.

— Пока этих денег не будет у тебя в руках, нам нельзя и думать о дальнейшем устройстве нашей судьбы. Я коротко знаю повадки твоих магнатов, и веры к их гонору у меня нет ни на грош. Как твоему пану Салезию, так и его жене ровно ничего не стоит зажилить твой капитал под тем предлогом, что ты предалась москалю, и не признать нашего брака действительным. Да и мало ли что они еще могут придумать, чтоб напакостить мне! В этой бесправной стране нам, русским, ни на кого, кроме как на самих себя, нельзя рассчитывать. Лучше всего было бы, забрав деньги, бежать отсюда куда-нибудь подальше, во Францию или в Англию, и оставаться за границей, пока здесь все не угомонится. Ты, конечно, знаешь, что «патриоты» ваши изо всех сил хлопочут перетянуть на свою сторону киевского воеводу?