Перед разгромом - Н. Северин

— Так этот мозгляк вступил в роль руководителя твоей совести? Недурно! Я вижу, однако, что опасно оставлять тебя надолго одну, и буду это помнить. Впрочем, таких помех уже больше не будет, жены умирают не каждый день… Ну-ну, прошу не смотреть на меня такими глупыми глазами! Я запретил тебе думать об этом, и ты должна повиноваться мне! Ты не знала моей жены, и жалеть о ней тебе нет смысла, а что я — не поляк и враг всякой сентиментальности, это тоже тебе должно быть лучше, чем кому-либо, известно. Меня гримасами, даже самыми хорошенькими, не проведешь, — прибавил он, покрывая поцелуями испуганное личико Розальской.

Однако, немного переждав, она снова вернулась к мучившему ее вопросу.

— Как это случилось?

— Что я к тебе приехал? Очень просто: соскучился, и по дороге в Варшаву свернул сюда. Что тут удивительного! Не в первый раз. Помнишь, какой я тебе сделал сюрприз после бала?

Юльяния так хорошо помнила это, что это напоминание придало ей смелости повторить вопрос, на который он так настойчиво уклонялся ответить.

— Я хочу знать про нее… про ту, которая умерла… Ты представить себе не можешь, как всех удивила эта внезапная смерть!

— Что ты хочешь сказать? Меня считают убийцей? — вымолвил Аратов, сдвигая брови. — Ну и пусть! Тебе-то что до этого? Ведь ты знаешь, что это — неправда?

— Неправда! — радостно повторила Юльяния.

— А ты в этом сомневалась? — произнес Аратов угрюмо. — Ну, видно, мне надо как следует допросить тебя! От кого слышала ты эту клевету? Мне надо все знать, все! Врагов у меня здесь слишком много, чтобы я мог оставаться в неведении, и, если ты меня любишь, ты сама должна это понимать.

Если она его любит! Да у нее в сердце других чувств не осталось, кроме любви к нему. На все готова она, чтобы доказать это, — не только на смерть, но и на погибель души своей.

Юльяния все рассказала Аратову без утайки, начиная от подробностей своей размолвки с пани Анной и кончая признанием, которое вымучил у нее аббатик. Аратов перестал смеяться, а хмурился все больше и больше.

— Хорошо, что я вздумал навестить тебя именно сегодня и что ничто не помешало мне сделать это, — начал он после довольно продолжительного раздумья, которое она, затаив дыхание, не позволила себе нарушить даже вздохом, ожидая с замирающим сердцем последствий своей исповеди. — Вижу, что ты нисколько не понимаешь твоего положения как женщины, которую я полюбил и хочу сделать своей женой. Не плачь, — отрывисто продолжал он, увидав катившиеся по ее побледневшим щекам крупные слезы. — Ты чуть было не погубила меня. Но я не сержусь на тебя за это; вины твоей в этом нет, всему причиной твое фальшивое воспитание… Я сделаю из тебя настоящего человека. Слушай же: прежде всего мне надо, чтобы ты была в наилучших отношениях с твоей пани. Понимаешь?

— А если она захочет, чтобы я в Варшаве жила у нее, а не в своем доме? — спросила Юльяния дрогнувшим голосом.

— Прекрасно! Живи там, где она хочет. Поступай во всем по ее желанию и доказывай ей свою преданность и любовь при каждом удобном случае.

— Она хочет, чтобы я отказалась от тебя.

— И откажись! Что ж из этого? Я же отказываюсь, когда это нужно, от удовольствия видеть тебя, ну и ты выучись терпеть и ждать счастья, ни о чем не рассуждая и во всем полагаясь на меня. Очень просто.

— Где же мы будем видеться?

— Уж это, милочка, совсем глупый вопрос, на который не стоит и отвечать. Повторяю тебе еще раз: положись во всем на меня, я все устрою.

— Но если я не сумею притворяться?

— Вздор! Нет такой женщины, которая не умела бы притворяться. И ты умеешь… может быть, хуже других, но от тебя зависит довести это полезное искусство до совершенства. У меня с вашим графом затеяны большие дела государственной важности; черт знает, как будет досадно, если из-за тебя наши комбинации расстроятся! Никогда не прощу я тебе этого. Ну теперь про аббатика. С этим гусем нужна большая осторожность… Он зол, хитер и воображает себя представителем папы в Варшаве, как сам папа воображает себе представителем Бога на земле. Можно представить себе, каких турусов на колесах нагородил он тебе, чтобы одурманить тебя, напугать и лишить последнего разума! Всех вас здесь, баб, ксендзы так опутали, что мужьям ни до души вашей, ни до ума не добраться. Я этого не желаю и делиться с попом своими правами над женой никогда не соглашусь. Так и знай! Выбирай между мной и твоим аббатиком и выбирай немедля, — продолжал он, пронизывая ее повелительным взглядом. — Ты мне мила, и сдается мне, что любить я тебя буду долго, но все же не умру, если б нам пришлось теперь навсегда расстаться, и с ума от несчастной любви не сойду, а займусь делом да стану другую женку себе приискивать; авось и найду, свет не клином сошелся. Ну, решай же! Скоро засветает, мне надо еще сегодня поспеть к Млодзинскому на хутор, у него собираются приверженцы твоего графа, надо с ними кое о чем важном перетолковать, прежде чем с воеводой видеться.

Не успели последние слова сорваться с губ Аратова, как Юльяния очутилась в его объятиях и, крепко обнимая, клялась всеми святыми, что он ей милее всех на свете, что она всюду последует за ним и будет во всем беспрекословно повиноваться ему.

XIX

В шестидесятых годах восемнадцатого столетия Варшава не отличалась от прочих столиц Европы благоустройством и опрятностью. В ней было точно так же грязно и тесно, как в Париже, Лондоне и Мадриде, особенно в кварталах, где ютилась беднота, а зимой и осенью не только пешеходы, но и экипажи вязли на улицах, безобразно вымощенных острым булыжником и застроенных высокими домами с остроконечными выдающимися вперед крышами; при этом улицы были так узки, что обитателям домов нетрудно было переговариваться и переругиваться из окна в окно.

И нельзя сказать, чтобы этим удобством, в особенности в квартале, заселенном беднотой, не злоупотребляли: гвалт на всевозможных языках и жаргонах, не смолкавший тут ни на минуту, слышен был издалека и, вызывая брезгливые гримасы у счастливцев, имевших возможность не заглядывать сюда, заставлял и пешеходов, и экипажи сворачивать в сторону от этих вертепов нищеты и порока. Не только важные паны и пани, но даже сколько-нибудь уважающая себя мелкая сошка из шляхты или из торгового мира избегала проходить улицами и переулками этой части города, почти сплошь состоявшей из притонов разврата, убежищ для воров, мошенников и нищих разнообразнейших типов, начиная от продавцов секретных снадобий от всевозможных болезней, средств сохранять молодость, счастье в карты и в лотереях, любовь женщин и проч., и проч., и кончая несчастными, выставлявшими для возбуждения сострадания прохожих безобразнейшие язвы и увечья. Одним словом, тут с незапамятных времен ютились подонки большого, богатого торгового города, столицы Речи Посполитой.

О существовании этих подонков в «фамилиях» магнатов знали только понаслышке, а потому можно себе представить, какой поднялся переполох, когда в одно раннее утро в одном из грязнейших переулков этого квартала появилась молодая пани из высшего общества. Она шла пешком и торопливо, закутанная с ног до головы в широкий черный плащ с кружевным капюшоном, скрывавшим ее лицо, но красиво обутые ножки, легкая грациозная походка и маленькая ручка в прозрачной полуперчатке, придерживавшая складки плаща, выдавали в ней особу из совершенно иного мира, чем тот, в котором она очутилась.

Чтобы дойти до площади, к которой она стремилась, надо было пройти шагов триста, не больше, но в одно мгновение во всех окнах, во всех дверях и проходах затеснились лица со сверкающими от любопытства глазами, назойливо оглядывая ее с ног до головы и обмениваясь при этом грубыми замечаниями. Повыскакивали оборванные ребятишки; с гиканьем и криком, толкая друг друга и ругаясь, пытались они загородить дорогу отважной незнакомке. Нахальный хохот и зловещие восклицания, которыми они подбодряли друг друга, грозили перейти в более чувствительные оскорбления, и бедняжка, чувствуя прикосновение грязных пальцев к своему плащу, готова была лишиться чувств от страха, однако следовавший за нею на почтительном расстоянии человек в одежде простолюдина поспешил выступить на помощь ей. При виде его сурово сверкавших глаз и сильных кулаков толпа с проклятиями шарахнулась назад, и он воспользовался общим замешательством, чтобы вывести дрожащую от страха молодую пани на площадь, в противоположном конце которой высился древний костел.

— О как я испугалась, Ян! — проговорила она со вздохом облегчения, когда опасность миновала.

— Я же говорил моей пани, что этими улицами опасно проходить даже днем, а ночью и рано утром и подавно. Тут кроме воров и разбойников, никто не живет, — почтительно заметил провожатый.

В ответ на это пани Розальская промолчала, спеша к цели своего странствования.