Габриэла, корица и гвоздика - Жоржи Амаду

Послышался голос Тонико ("Наконец-то!" - облегченно вздохнул Насиб), оторвавший его от беспорядочных и беспокойных мыслей.

Но тот же Тонико заставил его вскоре снова погрузиться в эти мысли и стремительно закружиться в их водовороте. Едва они облокотились о стойку, к которой Тонико подошел выпить свой горький аперитив, как Насиб, чтобы прогнать невеселые думы, сказал:

– Итак, инженер наконец прибыл... Мундиньо своего добился.

Тонико угрюмо устремил на Насиба недобрый взгляд.

– Вы бы лучше, сеньор турок, заботились о себе. Говорят, кто предупреждает, тот истинный друг. Так вот, вместо того чтобы болтать глупости, вы бы приглядели за тем, что принадлежит вам.

Желал ли Тонико уклониться от разговора об инженере или он что-то знал?

– Что вы хотите сказать?

– Позаботьтесь о своем сокровище. Есть люди, которые намереваются его украсть.

– Какое сокровище?

– Габриэлу, глупый вы человек. Даже дом готовы ей снять.

– Судья?

– Как, и он тоже? Я-то слышал про Мануэла Ягуара.

Не уловка ли это со стороны Тонико? Полковник весьма близок к Мундиньо... Но верно и то, что теперь он появляется в Ильеусе постоянно и не вылезает из бара. Насиба пробрала дрожь, с моря, что ли, дует этот ледяной ветер? Он схватил из тайника под стойкой бутылку неразбавленного коньяку и налил себе солидную порцию. Насиб хотел было выспросить у Тонико, что ему еще известно, но тот обрушился на Ильеус:

– Паршивый, захудалый городишко, переполошился из-за появления какого-то инженера. Подумаешь, невидаль...

О РАЗГОВОРАХ И СОБЫТИЯХ С АУТОДАФЕ

Наступал вечер, и тоска в груди Насиба росла, словно Габриэлы уже не было, словно ее уход был неизбежен. Он решил купить ей в подарок пару туфель, в которых она очень нуждалась. Дома она ходила босиком, а в бар являлась в домашних туфлях. Это нехорошо. Однажды Насиб, забавляясь с ней в постели и щекоча пятки Габриэлы, потребовал, чтобы она купила туфли. Жизнь на плантации, поход из сертана на юг, привычка ходить босиком не очень деформировали ее ноги - Габриэла носила 36-й размер, - они лишь немного раздались в ширину, и один из больших пальцев забавно оттопыривался. Каждая подробность, которую он вспоминал, наполняла его сердце нежностью и печалью, будто он уже потерял Габриэлу.

Насиб шел по улице со свертком, в котором были показавшиеся ему красивыми желтые туфли, когда заметил волнение в "Папелариа Модело". Он не мог удержаться и направился туда - ему действительно нужно было развлечься. Немногие стулья перед прилавком были заняты, поэтому некоторые из собравшихся стояли. Насиб почувствовал, как в нем снова загорается, пусть еще робкий, огонек любопытства.

Наверное, говорят об инженере и строят предположение относительно политической борьбы. Насиб ускорил шаг и увидел Эзекиела Прадо, который размахивал руками. Входя, он услышал его последние слова:

– ...неуважение к обществу и народу...

Странно! Они говорили не об инженере. Они обсуждали неожиданное возвращение в город полковника Мендонсы, уехавшего на свою фазенду после убийства жены и дантиста. Только что его видели: он прошел мимо префектуры и направился к полковнику Рамиро Бастосу. По поводу возвращения Мендонсы, которое адвокат считал оскорбительным для ильеусцев, он и возмущался.

– Ну что вы, Эзекиел, - рассмеялся Жоан Фулженсио, - разве вы когда-нибудь видели, чтобы ильеусцы оскорблялись тем, что убийца свободно расхаживает по улицам города? Если бы всем полковникам, совершившим убийство, пришлось жить на фазендах, то улицы Ильеуса опустели, кабаре и бары закрылись, а присутствующий здесь наш общий друг Насиб разорился.

Адвокат не соглашался. Но, в конце концов, не соглашаться было его обязанностью. Ведь он был нанят отцом Осмундо для обвинения Жезуино, поскольку коммерсант не доверял прокурору. Обычно в уголовных делах, подобных этому, когда убийство совершалось из-за измены, обвинение бывало чисто формальным.

Отец Осмундо, состоятельный коммерсант с большими связями в Баие, взбудоражил Ильеус на целую неделю. Два дня спустя после похорон сына он сошел с парохода, одетый в глубокий траур. Он обожал своего старшего и устроил пышное празднество, когда сын получил диплом. Жена его после смерти сына была безутешна; коммерсант оставил ее на попечение врачей. Старик приехал в Ильеус, преисполненный решимости принять все меры к тому, чтобы убийца не остался безнаказанным. Обо все этом сразу же стало известно в городе, трагическая фигура коммерсанта в трауре многих растрогала. Получилось довольно странно: как известно, на похоронах Осмундо почти никого не было, еле набралось несколько человек, чтобы нести гроб. Одной из первых забот убитого горем отца было посетить могилу сына. Он заказал венки, выписал протестантского пастора из Итабуны и обошел с приглашениями всех, кто по той или иной причине поддерживал отношения с Осмундо. Он побывал даже у сестер Рейс. Коммерсант стоял перед ними с непокрытой головой, и страдание читалось в его сухих глазах. Однажды ночью Осмундо помог Кинкине, когда у нее была острая зубная боль.

Приглашенный в гостиную, коммерсант рассказал старым девам о детстве Осмундо, о его прилежании, упомянул о бедной, убитой горем матери, потерявшей всякий интерес к жизни и бродившей, словно безумная, по дому. Кончилось тем, что расплакались все трое, а с ними и старая служанка, подслушивавшая у двери в коридор. Сестры Рейс показали коммерсанту презепио и похвалили его покойного сына:

– Хороший был молодой человек, такой обходительный.

Приходится ли удивляться тому, что панихида на кладбище была многолюдной и явилась полной противоположностью похоронам? На кладбище пришли комфреант, общество имени Руя Барбозы в полном составе, директоры клуба "Прогресс", учитель Жозуэ и ряд других лиц. Сестры Рейс держались весьма церемонно, и каждая из них принесла букет. Они посоветовались с отцом Базилио: не будет ли грехом посещение могилы протестанта?

– Грех не молиться за умерших... - ответил куда-то торопившийся священник.

Правда, худой, с лицом фанатика отец Сесилио осудил их проступок, но отец Базилио, узнав об этом, сказал:

– Сесилио - педант, ему больше по вкусу кары ада, чем светлая радость неба. Не беспокойтесь, дочери мои, я отпущу вам грехи.

Рядом с безутешным, но деятельным отцом шли Эзекиел Прадо, капитан, Ньо Гало и даже сам Мундиньо Фалкан. Разве он не был соседом дантиста и его товарищем по морским купаньям? Могила утопала в венках, которых не было на похоронах, и цветах, которых не было в гробу. На мраморной плите было высечено имя Осмундо, дата его рождения и смерти и, для того чтобы преступление не было забыто, еще два слова: ПРЕДАТЕЛЬСКИ УБИТ. Эзекиел Прадо начал действовать. Он потребовал предварительного заключения фазендейро в тюрьму, судья отказал; тогда он подал жалобу в трибунал Баии, где ходатайство обещали вскоре рассмотреть. Многие утверждали, что отец Осмундо посулил адвокату пятьдесят конторейсов - целое состояние! - если тому удастся засадить полковника в тюрьму.

Но разговоры о Жезуино Мендонсе продолжались недолго. Сенсацией все же был приезд инженера, Эзекиел не сумел зажечь аудиторию своим хорошо оплаченным возмущением и закончил выступление, высказавшись по вопросу о бухте:

– Давно следовало проучить этого старого самодура.

– Не хотите ли вы сказать, что будете поддерживать Мундиньо Фалкана? спросил Жоан Фулженсио.

– И кто мне помешает сделать это? - ответил адвокат.- Я был сторонником Бастосов очень долгое время и часто вел их дела, а чем они меня отблагодарили? Протащили на пост муниципального советника? Я и с ними, и без них мог бы этого добиться. А в председатели они провели совершенно неграмотного Мелка Тавареса. А ведь мое имя уже было названо и мое избрание было почти решено.

– Вы правильно поступаете, - послышался гнусавый голос Ньо Гало. - У Мундиньо Фалкана совсем иной образ мыслей. В его правление Ильеус значительно изменится. Если бы я был влиятельной персоной, я бы тоже полез в этот котел...

Насиб заметил:

– Инженер - симпатичный человек. Сложен-то как атлет, верно? Похож на киноартиста... Он вскружит голову не одной девчонке...

– Он женат, - сообщил Жоан Фулженсио.

– Но с женой не живет... - уточнил Ньо Гало.

Откуда они успели узнать подробности интимной жизни инженера? Жоан Фулженсио объяснил, что тот сам рассказал им об этом после завтрака, когда капитан привел его в "Папелариа Модело". Его жена сошла с ума и находится на излечении в психиатрической клинике.

– Знаете, кто в этот момент беседует с Мундиньо? - вдруг спросил Кловис Коста, который до сих пор молчал и глядел на улицу, ожидая появления мальчишек, продающих "Диарио де Ильеус".

– Кто?