Приключения Трупа - Валерий Пудов

Животных, годных в пищу, отрядили из могил к себе на кухню, для пельменей, а негодных и бацилл подарили голодным нищим, что опухли в борьбе за перемены, для рвотных целой.

Не нашедшие прощальной тары, полуослепшие от удара по карману, обмана и кручины, побрели от тли и кошмаров в магазины погребальных товаров.

Свидетели пустой могилы не спешили: скорбя, копили силы для другой и находили в идеях цену жильцам. Или, наоборот, петлями на шеях торопили себя вперёд, на замену незабвенным беглецам.

Труднее было не опознавшим по костям из ям вчерашнего павшего: они возвращали мертвецам прыть и снова стали носить хлам с мощами святого от крова до крова.

А волокли в пыли — и без ругни стращали, как могли:

— Тут бесхвостые крупом метут, тут и трупы с погоста несут!

А за поминальными столами ждали и причитали не прощальными словами — запевали без печали:

— Помер, — завывали, — щегол, помер — отколол номер.

И ругали не очень, а загнали в песочек.

Встань, задирали, и кончим брань.

Ан лежит во гробочке и гранит — на песочке.

Помер, щегол, помер — отколол номер.

Подползали старушки, наливали по кружке.

Встань, угощали из бочки, пьянь.

Ан лежит во гробочке и гранит — на песочке.

Помер, щегол, помер — отколол номер.

Подплывали молодки, приглашали на сходки.

Встань, соблазняли, от ночки в рань.

Ан лежит во гробочке и гранит — на песочке.

Помер, щегол, помер — отколол номер.

Прибегали ребятки и втыкали лопатки.

Встань, зазывали, замочек — дрянь.

Разгребали песочек — забирали гробочек.

Ожил, щегол, ожил — и ушёл с ложем.

Номер колол, номер — ещё гол помер!

За пением стихов начинали изучение двойников.

Принимали тела на крыльцо, сличали с лицом лицо, клали ничком, раздевали догола, проверяли на излом и другие дела: пробивали лоб, бросали на пол и, чтоб не убегали, сажали на кол.

Если родные признавали своего, его отдавали им.

Если кого забирали чужие, получали вместе с ним и остальных — чтоб не захламляли кладовых.

А если на приём попадали живые, задавали им роковые вопросы, драчунов вязали морским тросом, болтунов отпускали за чаевые с носа, а молчунов запирали до износа в подвале.

Тут же, в гробу, лежал икотный избранник — опорожнял бокал, жевал пряник, поджимал губу на несчётный сброд тел и на каждого, как на вражьего, натужно сопел:

— Этот раздетый урод — тот! Дебил и пострел!

И так, грубя без зазрения совести, фальшивый мертвяк отводил от себя подозрения в схожести.

Но паршивый разбойник — сердит и со своим экстазом, как в театре, поэт слова, а покойник — глядит одним глазом на свет и высматривает другого.

И оттого на его высокомерие не отыскали доверия.

Люди утешали враля и обещали правосудие, как герою:

— Не будешь жлобом, зароем с гробом!

Но покрывали угрозой, как мимозы — шалашом:

— А за нажим на приём сгноим живьём и голышом!

Прекращали стенание — продолжали опознание.

Подсчитали принесённых и закричали:

— Зловонных — рать! Не поднять и не убрать!

А устали искать среди застольных сидельцев законных владельцев покойных — начали соображать, куда девать траченную кладь из уродов, и чтобы без труда и расходов.

Для пробы сверстали на погребение смету.

И зарыдали от одурения:

— Монеты — нету! Пособие получено на одно надгробие, а замученных до бесподобия нанесено кучами!

Но горевали из-за смуты — минуты.

Внезапно молчуны азартно пропищали, что страдали в подвале без вины и вокруг от гнуса — лихо, и вдруг подсказали соблазнительный выход:

— Освободите нас живьём — и запас от вас заберём!

Дым печали разогнали пленниками, как мусор — вениками: раздали бывшим немым лишний покойный сброд, изъятый из проклятых могил, и прогнали их с наказом, чтоб каждый из живых купил большой и не бумажный гроб и достойно, с душой, разом похоронил свой народ, а не носил его наугад взад и вперед.

Не забыли и своего икотного избранника: отпустили, как беззаботного странника, на свободу, но за ухватку вручили на укладку в могиле с полвзвода уродов.

Результат испытания превзошёл ожидания.

Поминальный стол — опустел: ни обжор, ни тел.

Прощальный разговор живых — затих.

И только прыть мертвецов, беглецов вкривь да вкось, угомонить нисколько не удалось: поминки прошли, но живинки из-под земли росли и росли.

XXXVI. УКЛАДКА С ПЕРЕСАДКОЙ

Пошли в народе о дохляках байки.

Вылезают, мол, для зол из-под земли и, не скрывая лиц, напускают страх на девиц, приминают молодцов и уводят жильцов — для утайки.

Схема действий — простая, как экзема на месте лишая.

Приходит он домой, ночью, и вроде живой, и точно влюблён.

Вот.

И зовёт за собой.

А бывает, гонится за тобой околицей.

Или из могилы окликает что есть силы: «Стой!»

Или завлекает к краю полыньи.

А где-то пришёл на свои поминки, гол и в сыпи, и без привета выпил полчетвертинки.

Вот.

Берёт твои ботинки и зовёт.

Шаги его слышишь на крыше или снизу, а идёт по стене или по карнизу, в окне от него круги, а углы двора искажены. А насыплешь вечером золы, с утра видны ступни, и от усилий изувечены они. А закричит белый филин навзрыд: «Ай!» — и делать нечего: ступай.

Он, брат, не тень — оборотень.

Вот.

А иногда зайдёт без следа и даст знак.

Масонский или так — свойский.

Упадёт конский кал с потолка, или рука мелькнёт из-за косяка, или шакал померещится и, как русалка над водою, заплещется, завоет, что жалко ему человечества, а почему, не допоёт, а рявкнет из канавки шавкой.

Или сиганёт в рот козявка.

Вот.

Отдаёт платок и зовёт на часок. Невзначай, на огни.

А потом пристаёт день за днём: пойдём да пойдём, отдай да верни.

И не лень.

А набредёт на собаку, наплетёт ей разное и скорей — в драку: изгрызёт и разорвёт — надвое. Лай, не лай, а нишкни.

Вот.

А зазовёт к себе на могилу, в борьбе на силу берёт.

Но не сразу, а ведёт к лазу.

Ты, загнёт, не боись, там жизнь, цветы, малина, а сам дрожит и на вид — не мужчина.

И без причины — ржёт по-лошадиному.

И не стыдно ему.

А толкнёт вперёд, в проход, и смельчак не поймет, как попадёт под башмак.

М-да.

Ерунда, а проберёт дрожь, и пойдёшь.

Вот.

А чтоб не затащил в гроб, предложи зайти первым.

Скажи, сил нет, ножи на пути, свет неверный — что-нибудь придумай, чтоб не загрёб угрюмый: говори вслух до зари, а суть — муть, чуть рассветёт, петух пропоёт и дух, живоглот, отомрёт.

Вот.

Или покажи, что вещей много, кладь в дорогу, предложи, мол, буду подавать отсюда, а ты без суеты — забирать: «Полезай, козёл, веселей и принимай на край!»

Или рассыпай под ногой бусы и упрямо переправляй по одной в яму.

Но избегай укуса.

А лучше допрежь русые косы заколкой на темечке чеши и щёлкай семечки, а спросит безносый разлучник, что ешь, на то пошурши и скажи: «Хороши и свежи вши!» — и от ворот поворот вброд на огород.

Сам уйдёт ко вшам.

Вот.

А проморгаешь, другая кривая повезёт: заберёт.

Такие они, дохляки: как пни, коротки, а копни — лихие.

И не народ, и не живёт, а унесёт.

М-да.

Беда!

Но цивилизованные люди не искали в чуде морали и не верили необразованным балясникам, мистериям и побасенкам, а организованно выбегали на улицы, начинали щуриться на следы мятежных трупов и без щупов, прилежно, как валежник у заказников, собирали в ряды проказников: чтобы отвоевать своих и без гроба отдать чужих.

Однако атака живых на мертвецов встречала отпор у других бойцов и превращала задор бедовых удальцов в завалы новых нежильцов.

Поминки наступали на поминки стеной, ботинки топтали ботинки пяткой, финки и свинчатки раздирали строй, а четвертинки летали, как куропатки весной.

Одни набредали на желанных мертвяков, как выплывали на огни маяков у пролива, другие торопливо разбрасывали незваных дохляков трассами, но вместе — словно праздновали дорогие вести на карнавале кровной мести.

Звали за собой и кричали наперебой:

— Знай своих, поминай наших. Зерно — в жмых, чай — в чашу, дерьмо — в парашу!

— Знай наших, поминай своих — раздолбай в кашу их!

— Нас тут помнят, и мы помянем: у кумы в кармане от вас найдут комья!

— Вспомянешь, как ножки протянешь из окрошки и на баяне сыграешь ложкой! А кошкой — на барабане!

— Не скалься, родной, чужой беде, пальцы жуя — своя на гряде!

Как обещали, так и поддавали: без печали нагоняли и скорбей, и смертей. Показали, что смерти бояться — на свете не появляться, а в ней равны без вины и тунеядцы, и молодцы, и домочадцы, и мертвецы.

Не отставали и девицы: не успевали прослезиться, жалея героя — строем бежали по аллее топиться и, не умея удавиться без подставки, глотали сорные травки, горчицу без котлетки и компота и снотворные таблетки — без счёта.