Приключения Трупа - Валерий Пудов

На скромное угощение пришли, как корабли на приглашение с земли, и ненасытные, как в курятнике медведи, подлецы-соседи, и элитные знакомые героя, и сорванцы-соратники по разбою, и удручённые мудрецы-учёные, и отцы-депутаты, и молодцы-солдаты, и творцы-производствен, — ники, и дельцы-торгаши, и простенькие родственники, и свойственники из глуши.

А невест и вдов окрест набилось — что грибов у кустов в сырость. И каждая протяжно ныла:

— Ми-илый! Ду-ушка! Не забы-ыла!

И норовила, как птица к кормушкам и девица к страсти, прислониться к воротилам власти.

И застолье пошло — что по раздолью весло.

Сначала просто провозглашали тосты и прославляли идеалы морали.

Уверяли, что при жизни полковник бывал мокрицей и, как все мы, сочинял гениальные теоремы и изобретал фундаментальные частицы, чтобы от злобы не впасть в самоубийцы, но отчизне всласть послужил как покойник без сил, чем и попал в историю как генерал, а не хлющ, и совсем перепахал теорию, ибо доказал, что труп — не глуп, как рыба, а вездесущ, как плющ.

Рассказали, что видали мертвеца и на пьедестале, и у венца, и в экспериментальной лаборатории, и на орбитальной траектории, и в генеральном наступлении, и на скандальном представлении, и в горячем цеху, и на гагачьем меху, и в машине оперчасти, и на вершине власти.

Утверждали, как закон: везде, где обнаружен, он нужен людям, а где не обнаружен — будет.

Отсюда заключали, что и под землёй герой — не причуда гуляк и не знак разлада, а так — надо. А если нет его на месте за столом, то оттого, что не пьяница — явится на свет потом.

При таких непростых словах каждый, даже отважный, испытал страх, взглянул на пустой стул, взмахнул рукой и вздохнул. А кое-кто из прилипал пробормотал:

— Теперь нам зверь не к рукам! Без толку поминать — что ком переминать и волка в падь верхом загонять!

Но один гражданин прошептал:

— Волк зубами — щёлк, а с нами — толк!

И по секрету поведал соседу, что эту идею взлелеял в среду, проверил на оскал и без потери одержал победу.

Пришёл, мол, за пособием к надгробию, а ему — отказ:

— Почему потерь не хоронили, а теперь — у нас?

Он — упрямо: телеграмму — на стол, поклон — в пол:

— Посредник подвёл: прокол в дате. Зарыли в могиле без меня. А наследник — я. И монета — моя. Отдайте!

На это не возразили — заплатили.

За свой рассказ гражданин поднял большой бокал и один на один прочитал мораль:

— Зароют безродных горою, как негодных. А жаль! У каждого — семья. И почему бы не я? Бумажному червю в зубы — взятку, что пустырю — грядку. Усопшему — мир, а хорошему врачу — закачу пир. И на добавку получу за обед справку, что мертвец — родной отец, а другой — мой столетний дед, а третий мёртвый — ни дать, ни взять дорогой зять, а четвёртый — внук, а пятый — внучатый племянник, а шестой — начальник: сирота и друг. И отхвачу на круг капитал: неспроста угощал! А они, из родни, оскомины не набьют: похоронены тут чужой рукой, от щедрот, а не за мой счёт.

Сосед в ответ меж похвал дал совет:

— А если вместе приумножать кладь?

Гражданин взял блин, оторвал кусок и поймал намёк:

— Доход от зевак — не пустяк, а забот — чуток: не листья щавеля чистить по бокам!

И — ударили по рукам.

Встали из-за стола, сказали: «Дела!» — и удрали.

А туда ли, сюда ли, не уточняли.

Остальные, как заводные, словно спускали брёвна с гор, продолжали спор. И не пустяшный, а страшный!

Предостерегали:

— Не всё сказывай, что помянется: заразу унесёт, а сто останется!

Оскорбляли:

— Каково собрание, таково и поминание!

Угрожали:

— Мёртвый ничего не скажет, но вражий за него попортит, а гордый — накажет!

Утешали:

— Труп с губ соскочит — не очень подмочит!

Пугали:

— Волка назовут, а он — тут: как от иголки, на звон бегут!

Наставляли:

— Поминай, как звали окаянного, а не лай безымянного!

На том и застряли, как на перевале в густом дыме: вспоминали имя.

Едва не воя, прочитали слова героя:

— Лучше обнаружите, в куче меня забудете, хуже — помянете и из огня достанете!

Зашептали краем застолья:

— А того ли поминаем? Его ли? Ой ли?

Вместе простонали песню о нем, но оборвали, как под огнём: куплеты об отпетом не совпадали по приметам.

Покивали на окно, почесали темя и признали, что заплутали в непролазных кустах: покойник — и полковник, и генерал, и бывал в разных местах в одно время.

Ах!

Призвали к порядку и пролепетали догадку:

— А может, он — живой?

— И вооружён?

Рассуждали:

— А на кой? Непохоже!

— Крут!

— Из-под земли не пульнут.

— А чтоб… И тут внесли пустой гроб.

Блестящий ящик лёг на стол и из-под ног увёл упор.

Пошёл дрожащий разговор:

— Для кого?

— Для него.

— Он — погребён. Весь.

— А не здесь?

— Что? Который?

— А кто скорый, лезь!

И тогда один из мужчин нагнул стул и от труда икнул.

А другой шагнул ногой:

— Дорогой! Потому красавица поёт, что — избранница, а кому икается, тот и поминается.

И будто ветер наутро подул с воды или рванул с гряды ручей, или казак хлестнул плетью косяк, всколыхнул ряды гостей стон:

— Он!

И качнул сильней:

— Мертвяк!

И не стали проверять печать или стоять на карауле при генерале — ткнули костылём в лоб и пихнули кулём в гроб, чтоб нахал сгоряча не дал стрекача.

Отрядили на могилу силу для проверки утиля (прихватили по тросу) и без примерки приступили к допросу.

Что ни вопрос, волновал у тихони кровь и попадал не в бровь, а в нос, и что ни ответ, как пистолет, убивал наповал:

— Ты — это ты? Примета — твоя.

— Я — это я. Отпетый.

— Живой или нет?

— На свет — такой.

— А зароем, как героя, снова?

— Под землёй — покой. Не для живого.

— Зачем пришел?

— Стол — всем. Ем.

— А ваши едят? Что и наши?

— Подряд.

— Вас много?

— Как раз для итога.

— А как там?

— Так и вам.

— Вошь?

— Балдёж.

— А не возьмёшь нас?

— Сейчас?

— Потом?

— Пойдём!

На чём беседу и пресекли — желающих к обеду земли не нашли и протрясли непоседу всерьёз — не без угроз:

— Утянем на погост, костями в компост — помянем под тост.

Но тот — на взвод:

— Кукиш! Не судьи, а крестьяне! Не в силу рост! Не на коня кладь! Будешь меня поминать, как станешь кобылу за хвост поднимать!

Изрекли:

— Плох!

— Из выпивох!

И стерегли озорника-шалунишку в оба под крышкой гроба, пока не подошли с кладбища товарищи, досадующие на угрожающие для поджидающих новости:

— Костей — не разгребли. Вдали — дожди. Впереди — подвох.

Подробности произвели среди гостей переполох.

Подступили посланцы к могиле, навострили шанцы для проб, отрыли гроб, открыли крышку, подавили одышку и из алых уст повылетало, как кинжалы из ножен:

— Пуст!

— Ожил!

Повздыхали, но ясности не отыскали и для гласности призвали старух и передали о генерале слух: украли!

Тут же прибежали с оружием прочие озабоченные.

И опять стали копать.

Результаты — утраты.

В дорогой могиле пропали вещи, а пострел — цел.

В другой на вечный покой претендовал нахал: обормот из гнили, да не тот, кого хоронили.

В третьей приметили не одного своего, а двоих чужих.

В четвёртой — мёртвый желанный и при винтовке, но без деревянной упаковки.

В пятой — ни тары, ни солдата.

А в шестой — живой мужик с гитарой и женой.

А в иных — никаких людей, а пара пристежных лошадей.

Или, наконец, отара овец.

Вариантов для посланцев — что протуберанцев на солнце, оборванцев на танцах и румянцев у курсантов, а шансов разобрать кладь из околеванцев — что оконцев у никчемных подземных арестантов.

И от того крошева — ничего хорошего: мозги — в мыле, а от пыли — ни зги.

Вместе поскулили о мести за преступления, прибили командующего кладбищем, но — не получили облегчения.

Признали, что обнищали, как пни на лесоповале, и без веры в успех сочинили меры, но не одни на всех, а разные — сообразные со стилем аферы.

Раздетых уложили в пакеты (чтобы не укусили микробы), аккуратно погрузили обратно, хрящиками вколотили в ящики, прочно завалили почвой, сердито придавили гранитом (дабы не вскочили, как жабы) и — с думами, как с грумами, припустили за угрюмыми костюмами.

Осиротевшие гробы поспешно освободили от земли и понесли домой — от неудачной судьбы за другой невзрачной.

В мрачном от усилий оскале пошутили:

— Моду народу дали просто, как гоголь-моголь на прихлёб с калачами: щёголь с погоста — и гроб за плечами.

Животных, годных в пищу, отрядили из могил к себе на кухню, для пельменей, а негодных и бацилл подарили голодным нищим, что опухли в борьбе за перемены, для рвотных целой.