Кругами рая - Николай Крыщук

Праздник был в разгаре. Похоже, он здесь всегда был в разгаре. С тоской и чуть ли не с нежностью вспомнил Алексей о людях, которые боролись в это время с металлом.

На небольшой эстраде рекламировались товары, которые тут же можно было купить со скидкой. Страждущих хватало. Для тех, кто хотел отовариться на голодный желудок, в стороне устроили аукцион: разыгрывался черный чулок, трагически потерянный с левой ноги. Рядом бегали в мешках наперегонки семейные пары. Чаще побеждали, как ни странно, супруги в возрасте. Видимо, годы отладили их норов и приучили-таки к синхронному бытию.

Алексей уходил все дальше в глубь этого заповедника. Был в этом утреннем веселье эффект воронки, которая втягивала его против воли. Так смотрят фильмы ужасов в надежде увидеть следующее, еще более небывалое изобретение, узнать предел, до которого способна дойти человеческая фантазия.

Когда-то, как все, Алексей азартно мучился мыслью о классификации человечества. Но разделение на мужчин и женщин, умных и глупых, мерзавцев и порядочных нисколько не продвигало его в познании. Открытие пришло неожиданно и не в самую светлую минуту.

Они жили еще с Аней, были какие-то гости, и он сильно напился. Прошла легкость первого часа, когда все вместе уплывают от скуки жизни под звон склянок. Гости виделись ему теперь исключительно в сатирических тонах.

Аня устала от всего этого, как и он. Она сидела в стороне у окна, перекатывала в ладонях два бильярдных шара и, как всегда, думала о постели. Взгляд ее иногда останавливался на Алексее: «Ну что, есть тут кто-нибудь лучше меня?» Он не мог ей ничем ответить, его тошнило.

Алексей заперся в туалете, курил, боролся с тошнотой, да и процесс общения с унитазом обещал быть долгим и сладостным, как философия в детстве.

Его хватились наконец, стали искать, кричали по всей квартире, у всех вдруг нашлось важное к нему дело.

– Алексей, с тобой ничего не случилось?

– Куда он провалился?

– Да он в туалете, наверное.

– Ответь хотя бы!

– Он в туалете, – сказала Аня. – Оставьте. Он ни за что не ответит.

Алексей почувствовал благодарность к жене. Как уверенно и просто она спасла его от этих духовных уродов.

Тогда он и изобрел свою классификацию. Графомански простую, но убедительную. Он понял, что есть люди, которые, сидя в клозете, способны вести оживленные разговоры с домочадцами и гостями, и те, кто на это не способен.

Это вдруг все объяснило. Он в отношении этих интимных проявлений организма оставался романтиком и идеалистом.

Да, понял Алексей тогда, уединившись в клозете, человечество делится именно на эти неравные части. Это никого не должно обижать, и никакого сектантства тут нет, но и спутать одних с другими невозможно. Например, здесь, в саду, присутствовала только первая, большая часть человечества. Такие в гостях, не в силах прервать повествование, сопровождают хозяина, который по интимной причине удалился от стола, и, прикладывая зачем-то ухо к двери туалета, спрашивают: «Но ты же меня слышишь?»

Алексей подумал еще, что все эти люди чуть ли не от рождения знали и были уверены, что Бог мертв. Но почему-то это не хотелось назвать ни правдой, ни даже великим заблуждением.

Девочки голосовали на дорожках. Здесь, прямо под небом голубым, раскинулся веселый приют. Из оврага, поросшего густым кустарником, то и дело выходили омолодившиеся клиенты, бдительно поглядывая по сторонам.

Хотелось есть и пить. Пить и есть. И найти наконец свое место в этом чужом пиру. Желательно сидячее.* * *

«Родина, – думал Гриня, чистый мой край, незлобивый и тихий. Люблю несжатую полоску твоей мечты. Девочек в шубках дефицитной малиновой окраски. Они тянут свои ручки к застенчивым выходцам из автомобилей. Те отворачиваются, стыдясь несовершенства сочиненной ими жизни, а эти тянут, тянут… Всё как в хорошем театре: и трогательно, и смешно, и местами надрывно. И совесть на вешалке, и шарф в рукаве. Люблю проворность и интуицию твоих разбойников, которые подваливают ко мне на горизонте моих надежд, когда я сам еще не осознал, что достиг своего горизонта. Столько пережито вместе, душа обмозолилась! Пора посмотреть в даль светлую, беспросветную, чистую… Пречистую».

Алексей не сразу заметил избушку продмага, выкрашенную в зеленый цвет. Конспиративность замысла бросалась в глаза. Нельзя было исключить возможность того, что перед ним штаб армии. Представилось, как сейчас появится местный художник погранвойск, закамуфлировавший по долгу службы этот объект, попросит закурить и скажет что-нибудь вроде: «Не печалься, друг! Все мы пали жертвами героев».

Не задумываясь, Алексей направился к избушке, в которой между пустыми продовольственными прилавками тут же заметил дверь, ведущую в подвал. В убогий интерьер продмага дверь не вписывалась. Раньше она, вероятно, служила в одном из бункеров Сталина. На двери была вывеска, которую он теперь мог прочитать: «Трактир "Уезд“». Алексей всем телом надавил на оплот тоталитаризма и по мелодичным клавишам начал спускаться вниз.

Шум и амикошонский свет, пестрые, слипшиеся запахи еды и алкоголя, от которых обоняние сразу впало в бесчувствие, все говорило о том, что это римейк таверны, закамуфлированный под магазин, вероятно, еще в пору антиалкогольной кампании.

За нарисованными на рустике окнами и по низу стены вроде бордюра плескалось море, а по эту сторону шла невыносимо правдивая жизнь народа, который не мог, хоть и старался, старался и никак не мог утопить в вине свою совесть и классовую ненависть. Выражение «пить с утра до вечера» не было здесь, похоже, ни лозунгом, ни метафорой, ни даже рекламным слоганом, а обыденным действием по умолчанию.

Алексей не сделал и двух шагов, как перед ним выросла молоденькая девочка-официантка в короткой бордовой юбке и белой блузке с мерцающим блестками жабо. Она обернулась на чей-то призыв и – боже! – стрижка с чуть срезанным затылком, полет маленькой головки. Даша? Домашняя девочка с хорошим воспитанием? У Алексея была отвратительная память на лица.

Плохи дела, Козодоев, если молодостью и модной прической исчерпывается для тебя чтение признаков женского субъекта. Поздно заводить гарем. Быть может, это все же была не Даша?

– Mademoiselle, vous Ktes ici! Comment done? – спросил он, энергично жестикулируя.

– Je travaille ici, – был ответ.

Из каких глубин детской паники вырвался у него этот школьный французский и, в любом случае, что делает она-то со знанием французского в этом шалмане?

В одной руке девочка держала маленький граненый стакан с водкой, в другой – кусок хлеба, на котором в развратных позах лежали кильки.

Алексея кто-то потянул за рукав, и он оказался за столом с тремя мужиками лет пятидесяти каждый. Лица их излучали суровое тепло тайных братьев.

– Не тушуйся, – сказал один голосом гражданского генерала, которым, возможно, приглашал когда-нибудь в расстрельную камеру. – Здесь биографию не спрашивают. Закусывай молча.

– Любопытно все же узнать, – спросил Алексей, с интересом слушая собственный голос, – где мы с вами находимся?

– Тебе это надо? – спросил до сих пор молчавший мужик, безуспешно пытаясь наколоть на деревянную шпажку руину яичного желтка. – Здесь ты можешь ни о чем не думать и переться, сколько тебе угодно.

– Вопросов нет, – примирительно сказал Алексей. Он хмелел.

Все лица обитателей трактира показались вдруг ему знакомыми. Некоторых он определенно видел совсем недавно в парке.

Троица за столом состояла из артистов Буркова, Булдакова и Дрейдена. Первый, правда, уже умер, а последний вроде бы не злоупотреблял, но это было почему-то неважно.

Он услышал, как старушка заказала пятьдесят граммов «Рижского бальзама», кружку пива, сосиску с горошком и понесла все это за столик, где ее ожидала сухопарая подруга в кожаных перчатках выше локтя и в лаковых потрескавшихся туфлях, вывезенных еще под звуки фанфар из Германии. Голова ее была симметрично усажена папильотками. Эта служила санитаркой в больнице, где ему в детстве вырезали гланды, соблазнив килограммом мороженого, и, конечно, обманули. Санитарка в папильотках по ночам молилась в темной комнатке в конце коридора, а утром с грохотом собирала ночные горшки, сливая и сбрасывая их содержимое в таз. В палате оставался до обеда запах вокзального туалета, сама же санитарка продолжала весь день пахнуть церковью и одеколоном. Он подслушал однажды, что та шептала в своей комнатке: «Воск – верю, нитка – надеюсь, а огонь – люблю».

Что их всех собрало в этом трактире? Здесь были постаревшие дворовые, школьные и университетские сверстники. С этими двумя, сделавшими карьеру охранников, они ходили в детстве с кольями на разборки между Лештуковым и Казачьим. Мужику со шрамом на шее и всегда текущим правым глазом он тер спину в бане. Старушка с вытянутым лицом плачущей графини опилками посыпала кафельный пол гастронома и плавно гнала эту зимнюю кашу шваброй в угол. А вот его математичка, психопатка, имени не вспомнить. Когда он катал шарик от подшипника, наклоняя книгу вправо и влево, она кричала, выпрыгивая из толстых очков: «Ну что, катится? Вместе с ним по наклонной плоскости катишься?!» Сейчас в своих толстых очках она была похожа на вестницу с Марса, прилетевшую с мирным договором, который был в ее портфельчике, прижатом к коленям. К ней подсел долговязый театральный гардеробщик, которого он видел лишь однажды, потому что в театре с тех пор не был. Почему же они все не узнают его? Алексей уже забыл о своей конспирации, целоваться не надо, ну кивнули бы, хотя на черта ему это было нужно, он и сам не мог объяснить. Слово «единство» всегда вызывало в нем антипартийный рефлекс.