Кругами рая - Николай Крыщук

– Дядя! – крикнул на ходу один из лысых. – Отойди, головой ударю!

К нему подкатил другой, в разноцветных очках, положил первому голову на плечо и спросил ласково:

– Вы не подскажете, где ближайший исправный лифт?

– В соседнем дворе, – ответил Алексей.

– Похудеть можно, – пропела коротышка и дернула головой, отбрасывая несуществующую челку.

– Вот видишь, и он знает, – сказал тот, который был в разноцветных очках. – Значит, правда.

– Дядя, – снова встрял первый, – может, поколесуем?

Этот явно искал приключений.

Алексей напрягся. Человек он был по натуре форсмажорный. В рутинных ситуациях неловкий иногда до комизма, он преображался, когда опасность заглядывала в глаза, особенно, если та нагло ухмылялась. Внутри ощущалось хвойное покалывание, которое предшествовало обычно взрыву бешенства.

– Ладно, хватит фиксы сушить! – прокричал кто-то сзади. – Поехали!

Девчонка что-то шепнула парню в очках, тот кивнул:

– Ага, и у киллеров – гора с плеч.

Компания расхохоталась и громко понеслась в противоположную от Алексея сторону.

После первой странной угрозы Алексей был готов к худшему.

Шоссе, которое он давно уже миновал, сделав, видимо, петлю, шло прямо через парк. Машины выворачивали из-за угла и, не обращая внимания на светофор, неслись через зону отдыха и рассеянного внимания. Некоторые резко притормаживали и въезжали прямо в гущу кустов. Во всем этом было варварское неуважение к человеческой праздности, для которой человек, может быть, и придуман. В праздности человек цветет, обретает заново свою природную доверчивость. А машины эти и есть преступление против человечества, черт возьми! Здесь преступление начинает набирать силу, а потом уже, накопив ее и окончательно обнаглев, устраивает теракты и войны. Но зарождается в этой ублюдочной цивилизации, среди тихих голосов и музыки.

Светофор повесили! Нет чтобы пустить машины кружным путем. Только зачем? Лучше уж по детям ездить. И правила соблюли и по детям ездят!

Хвойное покалывание усилилось от выпитого каберне. Экзальтированный гуманизм Алексея рисовал себе трибуну, ему нужны были слушатели, взволнованная аудитория таких же униженных и оскорбленных. Он мял воздух кулаками, пытаясь попасть в цель, которая только что кривилась перед ним жаждущими людоедского развлечения подростками.

Надутые машины продолжали, однако, катить на красный свет. Этого Алексей спустить уже не мог. Пришла пора утвердить наконец свое право и достоинство. Он смело шагнул под колеса серебряного джипа.

Водитель, не вникнув в его правозащитные намерения, а скорее имея в виду проскочить перед носом выпавшего на дорогу алкоголика, рванул сильнее. Алексей увидел свое горизонтально потекшее в бампере отражение. Оно оскалилось ртом рвущего чеку матроса, который намеревался прихватить заодно и вену на шее у Алексея. Алексей подумал об этом желеобразном матросе именно как о другом, враждебном для себя существе и испугался не столько гибели под колесами – его ужаснула посмертная компания с ничего уже не соображающим от дисциплины подвига матросом, который в последнее мгновенье решил унести за собой мир, отлынивающий от поступка, предписанного ему для его же блага.

– К черту, к черту! – заорал Алексей. Он подпрыгнул, как в гопаке, завис на мгновенье в воздухе и, почувствовав наконец ногами асфальт, попятился к тротуару

Не было в нем призвания героя. Алексей оглянулся по сторонам: были ли свидетели у этой сцены? Были, конечно. Но все они успели уже отвернуть лица и занять глаза наблюдением за насекомыми.

Всякая попытка его волевого сопротивления насилию заканчивалась позором. С детства еще он в своих фантазиях оказывался так далеко, что ему становилось страшно. Он боялся сойти с ума, а еще больше – что его сочтут сумасшедшим и под предлогом жалости и спасения станут исподволь унижать и истязать душу, в то время как сознание его будет работать остро, и только по роковой причине он не сможет изъясняться на языке, понятном окружающим.

Легкомыслие отца, который любил рассказывать, что все леворукие – потомки инопланетян, угнетало его и вызывало неловкость. Алексей, напротив, всегда мечтал, чтобы какой-нибудь равнодушный случай, педантизм начальника или хоть чей-нибудь пасквиль внесли его в таблицу общих привычек и пороков, чтобы его как-то поименовали, пусть и не настоящим его именем, но чтобы и по этому не настоящему имени его можно было окликнуть и признать. Смешаться со всеми и сохранить при этом хоть бирочку с номером (полное исчезновение все-таки тоже страшило). Надо было пройти жизнь по опасной полосе между безумием и исчезновением.

Алексей, кажется, еще не вышел из помнящей о гопаке позы, когда его нагнал один из лысых, которого он до того не приметил. Парень лет семнадцати, с крупными, росшими вперед зубами и оскалом доброго коня. Такой смайлик обозначал что-то вроде нежного привета. Алексей отметил это мимолетом, взгляд же его остановился на водолазке парня, с которой смотрел грустными глазами… Гриня.

Он ощутил нечто вроде укола ревности и одновременно отвращения к своему убогому выкормышу, как будто тот только что получил от Голливуда сомнительное предложение сыграть самого себя и от счастья стал упиваться шампанским на глазах у мировых звезд. Этот тип шлялся где хотел, к кому хотел заползал на грудь, позволял себя любить, строил клоунские рожи, и у Алексея не было возможности препятствовать этому.

– Извините, – сказал парень, – мне знакомо ваше лицо.

– Вы ошиблись, – ответил Алексей. – Это бывает.

– Не думаю, – задумчиво сказал парень.

Алексей почувствовал, что свирепость, так и не нашедшая себе выхода, не вовсе исчезла вместе с позорным танцем перед джипом. Теперь она была даже сильнее, подогреваемая обидой, которая не знала ни имени, ни лица обидчика. Он ухватился за руль велосипеда и приблизил лицо к лицу лысого.

– Значит, так, – сказал он тихо. – Сейчас мы покончим разом с недоверием и паранойей. На счет «три» ты забудешь не только обо мне, но и обо всей этой райской жизни. Иначе твой череп не успеет сообразить, почему я его перепутал с твоей жопой. Раз!

Парень молча выдернул руль велосипеда, озадаченно покачал головой и медленно перекинул ногу через седло. Не было в его лице ни испуга, ни злости. Его лошадиная улыбка, похоже, была знакома только со слезами. Неудобный персонаж даже для отъявленных злодеев.

Мусор, осыпающийся с лип, застревал в волосах и налипал на одежду. Алексей представил себя марципаном и еще больше затосковал.

Он не обольщался по поводу симпатий к нему нового поколения. Никто не нуждался ни в его совете, ни в помощи, ни в эстафетной палочке, которую Алексей с облегчением передал бы любому с мало-мальски пригожей мордой. Новому поколению нужен кураж, успех. Да на худой конец, его кошелек, жизнь, но не та, которой он дорожил и которую отдал бы им еще легче, чем кошелек. Не отдал, подарил бы. Им она была не нужна.

При этом именно они не могли ему простить убийство Грини.

Глава восемнадцатая

ХУДОЖНИК ДУНЯ ИСПЫТЫВАЕТ МУКИ ТВОРЧЕСТВА, А ПОРТРЕТ МУЖА НАЧИНАЕТ ЖИТЬ СВОЕЙ ЖИЗНЬЮ

Портрет не давался. Сильные, яркие цвета делали Гришу похожим на новозеландского маори. И еще эта шляпа, которую Дуня на нем любила, а он нет. Шериф из Техаса. Злой, располневший, с метким глазом и напускным радушием. Но главное все же – знойная яркость, которая так не шла к предмету.

И зачем она даже на портрете заставила мужа напялить шляпу? Гриша называл это «женским прессингом». Но в шляпе он выглядел оригинальней, стильней, ей хотелось польстить, сделать приятное. Все же подарок.

Кажется, Сезанн сказал, что стремление к новизне и оригинальности скрывает банальность и отсутствие темперамента. Смешно! Это у нее-то мало темперамента?

Приходилось, однако, признать, что на портрете был не Гриша. Сходство с оригиналом было только в приспущенном веке, однако и оно придавало лицу незнакомое брюзгливое выражение.

Дуня попыталась забелить, зажелтить для начала зеленый фон и тут же порядочно измазалась. Голова провалилась в эту салатную невыразительность и совсем потеряла объем. Похоже, Григорий Михайлович вообще не хотел жить на плоскости и требовал, чтобы она сделала из него скульптуру.

Ну, уж это что умеем! Слишком много претензий. Всегда слишком много претензий!

О живописи скульпторы обыкновенно судили как бы немного свысока. Что-то вроде того, что она, мол, только досягает, но никогда не достигает и всегда довольствуется иллюзией сходства, не зная сходства настоящего.

Действительно, что ж, живопись – фантазия, а не объем. Вот и у нее в портрете не хватало, как раньше говорили, тука. Гриша все же был мужчина крупный. Может быть, так: с кошачьей грацией толстяка.