Вам возвращаю ваш портрет - Борис Дмитриев

Денщик, преданно отиравшийся неподалеку, тотчас подал свой голос и тихонько, бочком пробрался в шалаш.

– Настроение нынче что-то паршивое, – пряча улыбку, заметил Чапай, – сыграл бы что-нибудь для своего командира, давненько не слышал твоей балалаечки.

– Уж и не знаю, как развеять Вашу тоску, Василий Иванович. Судя по всему, любимая Ваша рапсодия с "одесского кичмана" едва ли придется ко времени, тут надо исполнить что-либо тонко берущее за душу. К Вам в последнее время трудно бывает приладиться. Раньше я наперед узнавал любые желания своего командира, а теперь не могу, все мечтаете о чем-то совсем непонятном. Такое впечатление, что каждый день к самому Карлу Марксу на доклад собираетесь.

Кашкет бережно снял с камышовой стены шалаша подвешенную за головку концертную балалайку и тщательно протер ее висевшим рядышком полотенчиком. Поудобней уселся на своем топчане и принялся сосредоточенно подстраивать сердобольную трехструночку. Пробные прикосновения, как одинокие капли дождя, украдкой вплелись в звуковую палитру вечернего Разлива. Даже отдаленный жабий переквак начал приобретать какую-то музыкальную гармонию и художественную осмысленность.

– Ты у меня все-таки однажды доболтаешься, определю я тебя в передовые окопы на доклад к Карлу Марксу, вот там и сыграешь с "одесского кичмана", будут тебе и пряники с повидлом и кофе с молоком. Много чего еще ожидает тебя дурака впереди, ты уж поверь своему командиру. Наш Разлив еще таким раем покажется, белугой завоешь при любом воспоминании о нем. А послушать сегодня мне хочется романс из булгаковской "Белой гвардии", хватит всякую дрянь Чапаю наигрывать. Есть что-то в поэтических грезах про белые акации и гроздья душистые от весны моей юности. У нас под южным солнцем до одури в начале лета акации цвели. А еще в семинарии поп один, прибывший из Украины Закон Божий читать, необыкновенно вкусно из цвета акации варенье готовил. Может в Киеве, он в Андреевской церкви обедню служил, что неподалеку от дома Турбинных расположена. Чудаковатый был поп, без поросячьего сала даже в Великий пост не умел обходиться, трескал втихую, запираясь в семинарском сортире. Мы, не будь дураками, пробуравили ножичком в досках дырочку и подловили его на горячем. Наставник всем нам пятерки в журнале по успеваемости ставил, боялся, чтобы не заложили архиерею.

– Вы никак батюшкой имели желание сделаться, Василий Иванович, – изображая недоумение, будто впервые слышит, поинтересовался Кашкет. – Представляю Вас в бурке на лихом скакуне и вокруг Святого престола, размахивая кадилом, гарцуете. Вылитый Георгий Победоносец. Православие в Вашем лице потеряло или святителя, или угодника преподобного. Может, добьем капелевцев и вместе махнем на приход, я при Вас пономарить тихонечко стану, глядишь, и для себя молитвами тихими спасение заслужу. Больно уж в раю повидаться кое с кем мне не терпится.

Из разрозненных звуков, как из осколков драгоценного сосуда, исполнитель начал лепить волшебный силуэт прекрасной музыки. И вот уже в шалаше, заполняя Разлив гармонией совершенства и высочайшей любви, зазвучал непревзойденный белогвардейский романс. Все-таки непостижимое существо человек. Сколько раз в своей фронтовой жизни легендарный комдив кромсал и крушил капелевских офицеров, а вот сейчас, так же самозабвенно и неистово, наслаждался благородством хрустальных их душ.

Выслушав до конца белогвардейский романс, Чапаев распорядился закончить с музыкой и продолжил прерванный разговор.

– Болтаешь, дуралей, что ни попадя, как бы жалеть потом не пришлось. Однако чем заниматься после победы над капелевцами, каждому бойцу хорошенько задуматься следует. Я бы на твоем месте в артисты подался. Говорят, в Москве режиссер один есть по фамилии вроде бы Станиславский, к вешалкам очень неравнодушный. Вот тебя туда в распорядители назначить, поди ни один крючок без дела не пустовал бы. Ну а если без шуток, скажи мне, Кашкет, что у нас в целом с искусством в дивизии происходит. Как оно служит народному делу, как оправдывает надежды революции.

– Ничего такого особенного с искусством в нашей дивизии не происходит, – невозмутимо сообщил денщик, – все идет по заведенному распорядку. Композиторы сочиняют музыку, поэты, как им полагается, пишут стихи, артисты играют в театрах спектакли Те, которые партию славят, в президиумах почетных сидят, а те, которые истину добывают, тоже где-то сидят, но писем пока-что не пишут. Некоторые весельчаки, большей частью из тех, кто белокостной болезнью страдают, лыжи втихаря в сторону капелевцев навострили, мечтают при их благородиях звезды с неба хватать. Скатертью дорожка, как говорится: "барышня с возу". Фурманов, не будь идиотом, распорядился в армейском клубе трехактный балет "Семен Буденный" поставить. Может и меня на заглавную роль пригласит, я уже на всякий случай не бреюсь, усы решил отпускать.

При этом денщик зажмурил от предвкушаемого удовольствия левый свой глаз и провел большим пальцем по едва наметившейся щетине будущих роскошных усов. Быть может, в эту минуту он увидел себя на мавзолейном подиуме, может даже, принимающим торжественный парад отбивающих брусчатку победоносных сапог.

– Правильно мыслишь, Кашкет, воистину в тебе прибавляется революционной закваски. Мы ведь за что с беляками боремся, мы какую жизнь в дивизии наладить хотим. По Марксу и по моему разумению, люди искусства призваны служить своему народу. Именно служение рабочим и крестьянам должно сделаться при коммунизме главной мечтой для творческого человека.

Василий Иванович в душе откровенно порадовался за удачную формулировку толкования деликатных материй. Натурально возникло полное ощущение, будто он и сам причастен к написанию "Капитала".

– Странное дело, – искренне усомнился денщик, – хорошо помню, что нас в консерватории увенчанные сединами и мудростью профессора настойчиво призывали служить искусству. Делали это весьма убедительно и, признаться, многие охотно верили им. Согласитесь, в наставлениях профессоров был некоторый смысл. Зачем же служить тому, кто в твоих услугах, быть может, и не очень нуждается.

– Неправильно вас учили, Кашкет, совсем не пореволюционному, -категорически запротестовал Чапай. – Ты же не глупый малый, сам рассуди. Народ содержит на своем попечении всех наших деятелей искусства, кормит их, одевает, строит жилье, больницы, театры возводит. Вот за все это служители культуры и должны не оставаться в долгу перед своим народом. Всегда справедливо ожидать, чтобы на добро отвечали добром. Если я кормлю свою кобылу вдоволь овсом, должна же она иметь ко мне благодарность.

– Может Вы и правы, Василий Иванович, но сравнивать Бетховена и Шекспира с Вашей кобылой мне до сегодняшнего дня просто на ум не приходило. К тому же, если не ошибаюсь, этих великих мужей специально никто ничем не задабривал, не брал на свое попечение. Они по велению дарованных Богом талантов, отворяли нам сокровища своих трепещущих душ. Может оставить в покое и наших пролетарских служителей муз, пускай порхают на воле, как птицы небесные, с надеждой на промысел Божий. Все-таки хорошо, когда никто никому ничего не должен и не требует друг от друга вознаграждения.

Василий Иванович, разумеется, знал кое-что про Шекспира. И на счет перед сном помолиться с Дездемоной, и по поводу "быть или не быть", все одно как по поводу "жизнь или кошелек" имел вполне определенные представления. Однако какое отношение имеют датские короли к проблемам дивизии, Чапай понимал с трудом. Поэтому деликатно подправил разговор об искусстве поближе к собственным, доморощенным корифеям и укротителям муз.

– Дался тебе этот Шекспир, зачем нам нужны чужие кумиры, давай лучше о своих писателях поговорим. Наша дивизия талантами не обделена, русские люди башкою крепки и изобретательны. Что ты можешь сказать, например, про писателя Михаила Афанасьевича Булгакова, он талантливый сочинитель или нет? Его романы добавят гордости русскому слову, принесут литературную славу нашему дорогому отечеству?

– Мне бы гораздо проще было ответить на этот вопрос, если бы я знал Ваше мнение, товарищ комдив, – предусмотрительно заметил Кашкет. – Все-таки партия наш рулевой, опасаюсь, как бы самому не в ту степь заблудиться. Иногда мне кажется, что я еще не совсем сознательный, чтобы доверять своему мнению.

– А мне тогда зачем твой ответ. Ты давай, дураком не прикидывайся, правду скажи, нравится тебе роман "Мастер и Маргарита" или нет. Это гениальное творение или чушь собачья. Фурманов на сто процентов убежден, что писатель Булгаков, на самом деле, сбежавший из сумасшедшего дома недобитый белогвардейский офицеришка. И что нам давно уже пора определиться с ним по назначению, то ли обратно в дурдом, то ли обеспечить по заслугам революционный исход.

– Я, Василий Иванович, сам все время ломаю голову, нравится мне писатель Булгаков или нет, вроде бы роман "Мастер и Маргарита" неплохо написан, но дуркой от него несомненно попахивает. Так что, ей Богу, не знаю.