Амулет воинов пустыни - Райнер Шрёдер

— Я очень жалею о том, что обвинил тебя в нашем бичевании, — сказал Герольт. — С моей стороны это было неправильно. Действительно, никто не мог представить, что Махмуд так глупо себя поведет. И освободить Джамала Салехи, о которым мы еще ничего не знали, я предложил отчасти потому же — из-за своей гордыни. С бедуином нам просто повезло. Прости мне необдуманные слова, которые я произнес в приступе гнева. Надеюсь, ты примешь мои извинения, брат.

С этими словами Герольт протянул Морису руку.

Сумрачное лицо француза стало разглаживаться, когда Герольт еще только начал свою речь. А под конец на нем отразилось несказанное облегчение: после обмена колкостями в подвале эмира Морис был угнетен не меньше Герольта.

Морис схватил протянутую руку и крепко сжал ее.

— Хорошо, что ты напомнил мне о добродетелях тамплиера, — ответил он. — Если бы мы не освободили бедуина, потом меня бы загрызла совесть. Ладно, покончим с этим!

Вскоре после того как «Фахита» была освобождена из песчаных объятий речной мели, Беатриса и Элоиза снова отправились в каюту под палубой. Сестры, натерпевшиеся страха в последние часы и изнуренные неволей последних недель, остро нуждались в отдыхе. Чтобы погрузиться в глубокий сон, им оказалось достаточно прилечь на старую циновку, найденную под палубой.

Но мужчинам думать о сне не приходилось. Зная, что на Ниле их могут подстерегать опасности, особенно ночью, они по очереди дежурили на носу джермы, чтобы своевременно предупреждать рулевого о приближавшейся отмели. И все же джерма не раз задевала килем песчаное дно. К счастью, серьезных последствий это не повлекло, и остаток пути прошел без происшествий.

Джамал Салехи знал, что им предстоит провести в плавании не один час, поэтому он тоже время от времени засыпал. Но когда путники стали приближаться к цели, бедуин встал у борта и принялся рассматривать западный берег реки. Часа за два до начала рассвета он сообщил рыцарям, что пора искать место для высадки. Обычные путешественники могли бы проплыть вверх по течению еще пару фарсангов, чтобы подойти к пристани городка Аль-Васита. Но беглецам не следовало привлекать к себе внимание, пусть они даже и подошли бы к Аль-Васите затемно.

— Нам не стоит просто так оставлять джерму у берега, — сказал Герольт, когда Тарик мастерски завел «Фахиту» в небольшую удобную бухту на берегу.

— Конечно. Она должна исчезнуть бесследно. Нельзя оставлять свидетельства того, что мы отправились не к дельте, а вверх по реке, — согласился с ним Морис.

— Тогда затопим ее, — предложил Мак-Айвор. — Пары больших пробоин в днище этой старой посудины будет достаточно. Давайте только прежде свалим мачту. Я опущусь в трюм с лампой и начну там.

— Да, пора наконец использовать грубую силу, — подал голос Тарик. — Только нельзя допустить, чтобы джерма утонула прямо возле берега. Поэтому я отведу ее на середину реки. Топить корабль в другом месте смысла не имеет.

— Слушаюсь, капитан! — улыбаясь, ответил Мак-Айвор и начал спускаться в трюм.

Четверть часа спустя Мак-Айвор, Герольт и Морис оттолкнули «Фахиту» от берега. Теперь на джерме с уже пробитым дном оставался один Тарик. Он вывел быстро оседавший корабль на глубокую воду, дождался, когда вода начала бить фонтаном из открытого на палубе люка, а затем прыгнул за борт. Уже выходя из воды, Тарик оглянулся. Нил поглотил корабль.

Нагруженные оружием и пожитками, уместившимися в двух узлах, беглецы вышли на дорогу. Она вела в обширную и плодородную котловину Аль-Фаюма. А за ней начиналось бескрайнее море песков.

Герольту становилось не по себе, когда он пытался представить себе дорогу в Магриб, к берегу Средиземного моря.

Станет ли их путь, проложенный через раскаленное безжизненное пространство, дорогой к свободе?

Часть вторая

ЧЕРЕЗ ПУСТЫНЮ

1

Высокие финиковые пальмы подступали к каменной стене, окружавшей подворье Абдаллаха Заваки. Когда Герольт вошел в рощу, деревья уже отбрасывали длинные вечерние тени. Погрузившись в мысли, он шел по тропе, врезавшейся в плантацию с ее северного края, а затем подбиравшейся к склонам холма, на которых феллахи выращивали виноград. Такими холмами начиналась цепь уступчатых, довольно крутых гор Джебель Катрани, проходившая недалеко от берега реки. Она окружала овальную котловину Аль-Фаюм с его деревнями и длинным, вытянутым к северу озером Карун. Горная цепь широкой серповидной дугой отсекала котловину от окрестностей, и на западе ее последние звенья терялись в пустыне.

Подойдя к краю рощи, Герольт услышал знакомые голоса и остановился. За деревьями он увидел Мориса и Беатрису, которые сидели у подножия холма. Девушка, одетая в простой наряд из голубой ткани, смеялась над тем, что ей только что сказал француз. Платок Беатрисы был спущен с ее головы и лежал на плечах.

До Герольта донеслись лишь обрывки фраз, ибо кроны шелестевших пальм раскачивал ветер, дувший со стороны Джебель Катрани.

— …тогда я смогла бы поверить вам, Морис.

— …не отрицая вашей прелести… Ваши волосы скоро опять будут поражать своей красотой…

Беатриса покраснела и бросила на Мориса кокетливый взгляд.

— Если бы вы знали, как хорошо мне… родственную душу… никто лучше вас не знает… утешили в это трудное время… и мое сердце с надеждой…

Восстановить слова, унесенные ветром, Герольту было нетрудно. И внезапно он ощутил в груди укол зависти: до чего же легко Морис обращался с этой очаровательной девушкой, смотревшей на него влюбленными глазами! Да, так смотреть можно только на любимого.

Но в тот же миг Герольт устыдился и своей невольной роли соглядатая, и своей зависти. Ему, наоборот, следовало радоваться. Морис заботился о девушке, отвлекал ее от грустных мыслей в дни тягостного ожидания. Ведь при всех достоинствах, которыми, без сомнения, обладала Беатриса Гранвиль, у нее полностью отсутствовали терпение и стойкость, чего нельзя было сказать о ее младшей сестре Элоизе. Неизбежные лишения маленькая девочка переносила настолько мужественно, что о ее присутствии можно было просто забыть. Беатриса же постоянно брюзжала и жаловалась на условия деревенского быта, на однообразную пищу и на тяготы предстоящего путешествия через пустыню, Когда же Беатрисе удавалось скрыть плохое настроение и жалобы девушки умолкали, на лице ее все равно были написаны жалость к себе и недовольство судьбой.

Герольт повернулся и пошел обратно. Морис сам должен решать, насколько безобидны заигрывания с Беатрисой для него самого и для его братьев по ордену. Такое поведение было свойственно французу — в присутствии милой женщины он не мог не применять своего обаяния и искусства обольщения. Да и вообще, почему он, Герольт, ломает себе голову над нравственным обликом Мориса? Ему и без того было о чем задуматься.