Браво-Два-Ноль - Энди Макнаб

Это была ложь. Из Динджера он ни хрена не вытащил. Динджер крепче, чем я, он не сказал ни слова. А досталось ему так здорово скорее всего потому, что он вел себя с иракцами так, как привык обращаться со всеми, кто ему не по душе, и послал их ко всем чертям.

— Вы должны понять, я солдат! — воскликнул я. — Вы тоже солдат — и вы должны понять, что я не могу ответить на этот вопрос.

Я пытался добиться хоть какого-то сочувствия, причем старался сделать это трогательно, со всхлипываниями. Мне хотелось воззвать к страху потерять свое лицо, свойственному всем восточным народам.

— Моим родственникам придется жить в позоре до конца дней своих! — воскликнул я. — Они будут обесчещены. Я навсегда себя дискредитирую. Я просто не могу ответить на ваш вопрос, не могу!

— В таком случае, Энди, у нас серьезная проблема. Ты не хочешь открыть нам то, что нас очень интересует. Не хочешь помочь нам, не хочешь помочь себе. Вероятно, скоро ты умрешь, причем из-за какого-то совершенно бессмысленного пустяка. Я хочу тебе помочь, но надо мной есть начальство, которое этого не допустит. Признайся, — продолжал он доверительным тоном, каким дают совет лучшему другу, — ты ведь израильтянин, не так ли? Ну же, признайся.

— Я не израильтянин, — всхлипнул я. — Посмотрите — я одет не как израильтянин. Это британская форма, и вы видели мои личные бирки. Я англичанин, это британская форма. Я не понимаю, что вам от меня нужно. Пожалуйста, пожалуйста! Я хочу вам помочь. Вы сбили меня с толку. Мне страшно!

— Ты ведешь себя глупо.

— У вас мои личные бирки, вы видели, что я англичанин. Вы меня пугаете своими вопросами!

Его тон внезапно переменился.

— Да, твои личные бирки у нас, а у тебя их нет! — гневно взорвался он. — Теперь ты тот, кем мы тебя назовем, а по нашему разумению ты израильтянин. В противном случае, почему ты оказался у самой границы с Сирией? Что ты здесь делал? Говори, говори, что ты здесь делал?

Даже если бы я захотел ответить, он не давал мне времени, засыпая меня нескончаемым потоком вопросов и яростной риторики.

— Нам нет до тебя никакого дела! Ты для нас ничто, ничто!

У меня мелькнула мысль, каково приходится его семье. Наверное, его дети в постоянном ожидании, какой еще фортель может выкинуть папаша.

«Что мне делать теперь?» — спросил я себя.

Надо вернуться к вопросу Израиля.

Вдруг я вспомнил Боба, и мне стало страшно. У Боба жесткие, курчавые черные волосы и большой нос. Если его захватят в плен или если найдут его труп, его можно будет принять за еврея.

— Я англичанин.

— Нет, нет, ты израильтянин. Ты одет так, как одеваются израильские коммандос.

— В британской армии все носят такую форму.

— Ты скоро умрешь, Энди, из-за собственной глупости, из-за того, что не желаешь отвечать на простые вопросы.

— Я не израильтянин.

Дело дошло до той стадии, что мне уже нужно было запоминать, о чем я говорил и о чем не говорил, потому что я понимал, что если мои ответы записывают — а я постоянно слышал скрип ручек, — я могу оказаться по уши в дерьме.

Делаем упор на вопрос Израиля. Быть может, если этот тип будет и дальше говорить со мной, между нами возникнут какие-то отношения. Он и я. Он станет моим. Он меня допрашивает. Быть может, он проникнется ко мне состраданием.

— Я христианин, я англичанин, — снова начал я. — Я понятия не имею, в какой части Ирака нахожусь, и ничего не знаю про Сирию. Я не хочу оставаться здесь. Только посмотрите на меня — мне страшно.

— Нам известно, Энди, что ты израильтянин. Мы просто хотим услышать это от тебя самого. Твой товарищ нам уже во всем признался.

Я подумал, что в Динджере с его светлыми, кучерявыми волосами тоже есть что-то еврейское.

— Вы коммандос.

В иракской армии только части спецназа носят камуфляжную форму.

— Нет! Мы простые солдаты!

— Ты умрешь из-за собственной глупости. Нам нужны от тебя простые ответы. Я пытаюсь тебе помочь. Эти люди хотят тебя убить. Я пытаюсь тебя спасти. Но разве я смогу тебя спасти, если ты упрямо отказываешься мне помочь? Нам нужно, чтобы ты ответил на эти вопросы. Мы хотим услышать ответы от тебя. Ты ведь хочешь нам помочь, правда?

— Да, я хочу вам помочь. — Я снова принялся всхлипывать. — Но как я могу это сделать, если ничего не знаю?

— Какой же ты глупый. — Голос наполнился агрессивностью, но в нем прозвучала тень сочувствия. — Ну почему ты не хочешь нам помочь? Ну же, я ведь пытаюсь тебе помочь. Мне не больше твоего хочется, чтобы тебе приходилось терпеть все это.

— Я хочу вам помочь, но я не израильтянин.

— Расскажи нам, и мы сразу же оставим тебя в покое. Ну же, ты ведь не настолько глуп, правда? В чем дело? Мы цивилизованные люди. Но мне нужно, чтобы ты признался в том, что ты израильтянин. Если ты не признаешься в этом, как объяснить то, что ты находился так близко к Сирии?

— Я не знаю, где я нахожусь.

— Ты находишься у самой границы с Сирией, не так ли, поэтому говори всю правду. Эти люди хотят тебя убить. С твоим товарищем все в порядке, он нам все рассказал. Он останется жить, а ты умрешь из-за такого глупого пустяка. Зачем умирать? Ты сам виноват.

Послышался скрип стула по полу. Я отчаянно пытался разобраться в происходящем, при этом не показывая, что могу сосредоточиться. Физически я представлял полную развалину. Я надеялся пробудить в том офицере, который меня допрашивал, хоть искорку человечности. Проклятие, в детстве мне всегда так просто удавалось повернуть поток вспять, задобрить своих тетушек и выпросить у них пакетик чипсов. Почему же сейчас у меня ничего не получалось?

Определенно, своей игрой я был достоин «Оскара» — однако в значительной степени все это было искренне. Меня действительно мучила боль. Она должна была стать хорошим катализатором той реакции, которую я пытался изобразить. Я не имел ничего против спора про Израиль. Пусть так будет продолжаться и дальше, и, будем надеяться, это спасет меня от других вопросов.

— Я не могу вам помочь, я ничем не могу вам помочь.

Послышался глубокий, скорбный вздох, как будто этот человек был моим лучшим другом, и сейчас он вынужден признать, что ничего не может для меня сделать. Этот вздох означал: «доверься мне, здесь я один сдерживаю остальных, которые в противном случае давно бы тебя растерзали».

— В таком случае, Энди, я ничем не смогу тебе помочь.

Словно по команде, послышались скрип другого отодвигаемого стула и приближающиеся ко мне шаги. Почувствовав аромат лосьона после бритья, я сразу догадался, что это тот тип, который умеет ловко обращаться с прикладом автомата, спешит сообщить мне хорошие новости.

Я не ошибся. Он зачитал мне мой гороскоп.

Должно быть, я привык постоянно быть с завязанными глазами, потому что обоняние и слух у меня стали гораздо острее. Я уже начинал различать тех, кто меня допрашивал, по запаху. На парне, мастерски обращающемся с прикладом, была свежевыстиранная форма. Другой любил фисташки. Он засовывал орешек в рот, разжевывал его, а затем плевал разгрызенной скорлупой мне в лицо. Тот, кто прилично владел английским, непрерывно курил, и от него пахло кофе и затхлыми сигаретами. Когда он пускался в пространные разглагольствования, мне на лицо падали капельки его слюны. Кроме того, от него разило, словно от рекламного тюбика лосьона после бритья.

Скрипел его стул, я ощущал, как он расхаживает вокруг меня. Он то тараторил со скорострельностью пулемета, то превращался в «доброго следователя» и заверял меня, что «все будет хорошо, все будет в порядке».

Говоря тихим и вежливым голосом, он подходил ко мне все ближе и ближе, так, что наконец мы оказывались нос к носу. После чего истошно орал мне в ухо.

— Плохо, Энди, очень плохо, — говорил он. — Нам придется вытаскивать из тебя эти сведения другим способом.

Разве можно было придумать что-либо хуже? У нас была достоверная информация относительно методов ведения допросов в специальных центрах и о массовых убийствах, и я подумал: «Ну вот, это все были цветочки, а теперь начнутся настоящие зверства». Я мысленно представил концентрационные лагеря и электроды, приставленные к яйцам.

Двое ребят принялись орудовать прикладами.

Один особенно сильный удар пришелся мне в подбородок, прямо по зубам. Лишь тонкая кожа щеки оказалась между прикладом и двумя задними коренными зубами. Я почувствовал, как зубы с треском крошатся, после чего меня пронзила невыносимая боль. Я повалился на пол, истошно вопя. Я попытался было выплюнуть осколки, но губы распухли и онемели. Я не мог сглотнуть. Как только мой язык прикоснулся к острым обломкам, я отключился.

Придя в себя, я обнаружил, что лежу на полу. Повязка слетела с глаз, и я увидел свою кровь, которая, вытекая изо рта, образовала на кремовом линолеуме маленькую лужицу. Я чувствовал себя глупым и бесполезным. Больше всего на свете мне хотелось сбросить с себя наручники, чтобы разобраться с этими типами.